Она доползла до кухни, нашла в кухонном столе два длинных ножа золингеновской стали и зарезала всех семерых спящими.
Жалко их не было ну вот ни капельки.
Но и дороги домой больше не было.
Год бичевала по вокзалам, чего только ни случалось, пока не прибилась к Рыжей Гале.
Это надо же! Пятнадцать лет вместе. Десять из них вместе в зоне. Это еще когда они самостоятельно работали. Засыпались на продаже краденого, снятого с убитых. На барыгах многие сыплются. Вот и они скинули одежонку и брилики, снятые с какой-то пары, отслеженной теплым летним вечером возле гостиницы «Космос» в Москве, знакомой бабке. А та под облаву, объявленную в связи со зверским убийством и ограблением какого-то важного чиновника и его жены из Дании, попала. И сдала их по приметам.
Дали ей и Маришке по пятнадцать. Но после десяти выпустили — за хорошее поведение. А скольким вертухаям надо было дать, чтоб получить «хорошее поведение», это ведь никому не расскажешь.
С большой ненавистью к мужикам, да и ко всему свету вышли на свободу тридцатипятилетняя Галя и двадцатипятилетняя Маришка.
С тех пор вот уже пять лет ни одного прокола.
И потому, что умнее стали.
И потому, что теперь берут только камушки и сдают не барыге, а Хозяйке. Значит, и следков к ним нет.
И дача эта под Питером, и такая же под Москвой, и не хуже домик под Сочами — все это не блат-хаты. Это их собственность. А что, ксивы у них в порядке. А что сидели, не аргумент. У нас законы для всех равны: заработали, судя по справкам, в Карелии на лесоповале, лесосплаве и сборе живицы — купили дом. У местных властей претензий нет, даже все справки о покупке стройматериалов настоящие.
С деньгами у них без проблем.
Есть проблемы со здоровьем.
У Гали сердчишко стало сдавать, ей еще в шестнадцать лет, когда ее изнасиловал ее восьмидесятилетний дед в деревне, диагноз «порок сердца» сельский фельдшер ставил. Может, со страху, может, оттого, что сильно испугалась, когда пьяный дед на нее полез. А может, оттого, что он, закончив свое непотребное дело, на ней и заснул; и она еще часа три задыхалась, лежа под толстым, пахнувшим козлом и сивушным перегаром стариком, боясь пошевелиться, сердце и не выдержало.
Ну, да за самую дорогую операцию в Кардиоцентре, она слышала, не более десяти тысяч баксов берут.
Столько, сколько у нее каждая девка за одну операцию получает. Но это в зависимости от предметов, которые заказаны. Как говорится, им, кроме чисто киллерских бабок, еще и процент за вещицы катится. Скажем, перстни той провинциальной девчонки тянут на полштуки баксов. Им процент, еще пятьдесят тысяч, к тем тридцати, что получили за операцию. Не слабо? То-то же.
Иришка и Маришка играли в снежки. Одетые в короткие модные дубленочки типа «Пилот», вязаные шапочки, раскрасневшиеся на последнем мартовском морозце, они были хороши, молоды, даже счастливы.
Точнее, казались такими.
«Вот, похоже, у Маришки почки стали сдавать, кровью мочится. Лечить надо», — с тревогой подумала Галя.
Конечно, они все три были любовницами. Но и словно бы родственницами. И Галя, выступавшая в этом трио в роли мужчины, в то же время чувствовала свою ответственность за девчонок, словно они были ее дочери. И самую неприятную работу она брала на себя, и основные организационные заботы.
Сейчас ее, честно говоря, больше всего беспокоило то, что адмирал жил в доме с охраной: надо было думать, как обеспечить безопасный отход после операции.
Драгоценности были на месте.
Почему англичане (кажется, это были они) не обыскали его более тщательно, ограничившись небрежно-унизительным похлопыванием по ляжкам на предмет обнаружения нахально оставленной в тылу противника кобуры с пистолетом? Сержант еще прошелся рукой по пояснице, нет ли за ремнем оружия. И все.
Живот Краузе никто не стал щупать. А именно там были спрятаны крепко привязанные к телу сокровища, предназначенные для возрождения рейха.
Но то, что не сделали по лени или по небрежности ночью, наверняка сделают утром. Его тщательно обшарят, найдут драгоценности, заберут их, а его, тут никаких сомнений, под каким-нибудь надуманным предлогом шлепнут во дворе фленсбургской тюрьмы.
Краузе столкнули в камеру. Ночь на раздумья.
В кутузке деревянные нары, табуретка, висячая полка и жестяная кружка для умывания. Слабый свет вяло сочился через решетчатое оконце под потолком; в «глазок» заглядывал каждые пятнадцать минут часовой — убедиться, не лопнул ли еще постоялец об обуревающего его гнева.
— Я гражданский человек, предприниматель, моя фамилия Кляйнербах, я родом из Миттельдорфа, я требую, чтобы меня выпустили!
Галстук, ремень, шнурки, а также содержимое карманов штандартенфюрера забрал дежурный капрал, также не потрудившийся прощупать выпуклый животик задержанного в ночном городе после наступления комендантского часа господина.
На крик вошел капрал.
— Здесь сидеть, — приказал он, показывая на табурет.
Краузе понял, нары предназначались для сна, табурет — для сидения.
