В отеле они зарегистрировались по хорошо сделанным фальшивым документам, которых у Димы был целый кейс, а менять фотографии он и сам научился.
Он проверил: Жанна действительно находилась в Афинах уже несколько дней с «официальным визитом»: в зале «Империя» демонстрировала нижнее белье фирмы «Надя Паццоли», и этот кратковременный контракт приносил ей ежедневно десять тысяч долларов.
Дима убрал чистильщиков, сбил со следа киллеров Олега Веретенникова, мотавшихся за ним по всей Европе в тщетной надежде отомстить за убийство в феврале—марте воров в законе Румпеля и Федоса.
Так что был в отличной физической форме. Никогда так прекрасно себя не чувствовал — боли в почке прошли, раны зарубцевались, силы восстановились.
У него было отличное, хорошо пристрелянное оружие.
Он был совершенно спокоен и счастлив.
Алису он из памяти вычеркнул...
Но кожей Дима, чувствовал дыхание смерти. Той самой раскрасневшейся кожей, которую он так тщательно сейчас растирал белым махровым полотенцем.
В комнате было тепло, даже жарко; тело он растер до красноты. Но мороз пробирал насквозь.
— Нервы...
— Что ты сказал?
— Ничего, это я так. Вслух говорю, — успокоил ее Дима. — Будешь что-нибудь пить?
— Нет. Спасибо. В рабочие дни стараюсь с утра не пить. Разве что вечером. И то вряд ли. Выпьешь вечером, а утром вялость, мешки под глазами. Чай не девочка уже. Надо за собой следить.
— Это точно! — Дима осторожно потрогал кожу на лице. Пластическую операцию ему делал Александров Папанидреу-Костас, кудесник, берущий за чудеса гонорары, на которые иной врач мог бы жить годы.
— Как считаешь, меня можно узнать?
— Я тебя с трудом узнала. Если бы не твой взгляд...
— А... Значит, взгляд...
— Ну да... Я сильно сомневаюсь, что ты так же страстно будешь смотреть на посланных против тебя, по твоим словам, киллеров из России. На меня ты смотрел с ничем не прикрытой страстью. Так что я узнала.
— Еще бы!... Столько не виделись... И я тебя не рассчитывал здесь застать. Увидел, представил тебя в постели и... Выдал себя...
— Ничего страшного. От меня ты можешь не таиться...
— Надеюсь. Если и ты меня предашь...
— То что? Убьешь и меня? — тревожно-кокетливо проворковала Жанна.
— Нет, тебя нет. Но прокляну. И тогда тебе все равно жизни не будет.
Жанна вздрогнула, закуталась в одеяло.
— Что-то знобит...
— Это нервное. Я ж говорю, какая-то нервность сегодня разлита в воздухе греческой столицы.
— А... Романтика это все. Не верю ни в какие предчувствия. Пожалуй, я бы выпила глоток «Метаксы».
— То-то же. Я говорю, день необычный. Словно гроза вот- вот разразится.
— Никакой мистики, — уже спокойно, взяв себя в руки, заметила Жанна, делая большой глоток обжигающего греческого коньяка. — Просто сегодня, наверное, неблагоприятный магнитный день. Все гипертоники, сердечники и такие нервные, тонкие натуры, как мы с тобой, испытывают некоторый дискомфорт.
— Твои планы? — спросил Дима.
— Через два часа — мой выход. Так что никаких завтраков; чашка кофе, макияж, и за час я должна быть у визажиста. Одеться мне сегодня, что нищему подпоясаться; скорее раздеться придется, чем одеться.
— Не раздражает?
— Нет. Обычная работа. Что белье, что вечернее платье с украшениями от Картье и Кардена. За белье, между прочим, платят значительно больше.
— Не в деньгах счастье.
— Глубокая мысль. Счастье, счастье... Что это такое? Покой? Богатство? Разделенная любовь? Власть?
— Покой...
— Тогда мы с тобой выбрали не совсем подходящие профессии.
— А счастье, детка, это всегда что-то далекое, недостижимое. Как для нас с тобой покой. Иначе это называется удовольствием, наслаждением, удовлетворением. А счастье — это покой.
Они встретились после показов. Посидели за аперитивом в кафе «Демокрит» с патлатыми студентами, шумно обсуждавшими какие-то очень далекие от Димы и Жанны политические проблемы.
У Димы запищал пейджер. По пейджеру ему могла звонить только Мадам. Это был вызов на связь. Дима быстро перевел цифры, появившиеся на экранчике пейджера, в слова: «Подойди к телефону, тебе позвонят».
Это был нормальный, часто применяемый канал связи. Зная, где ее киллер в эту минуту, Мадам выходила на него по обычной телефонной сети.
Сотового телефона у него с собой не было. Не ждал звонка. И сам никому не собирался звонить в этой гребаной Греции. Но слово Мадам — закон для подчиненных. Как узнала, где он?
Извинился перед Жанной и прошел к телефону.
— Димос Катракис, это вы? — спросил его черноволосый юноша за стойкой бара.
— Я, — кивнул Дима, протягивая правую руку к трубке, а левой сжимая рукоятку «глока» с глушителем во внутреннем кармане куртки так, что сквозь тонкую ткань он мог бы прицельно уложить и этого бармена, и выглянувшего из кухни мордастого повара с вчерашней щетиной на щеках.
— Здравствуй. Это Ашот Баланис. По поручению Мадам звоню. У тебя все в порядке?
— Да. А что?
— Помощь нужна?
— Нет.
— Мы тут тебя потеряли немножко. Хотели помочь. Но потеряли.
— Это не страшно. Сам справился.
— У Алисы проблемы?
— Да, наверное.
— А у тебя нет?
— А у меня нет.
— Может, деньги нужны?
