Райман пробежал глазами текст приказа, задержав взгляд на пункте «д»:
Гюнтер намазал на кусочек серого хлеба немного искусственного зельца, с отвращением понюхал. Впрочем, бутерброд не пах ничем. Как и кофе из обжаренных желудей и ячменя, так что шнапс с омерзительным запахом сивухи надо было чем-то заесть. Бр-р! Отвратительный аромат войны...
Райман встал, пошатываясь, прошел на кухню. Эту квартирку в Груневальде он получил недавно и еще не вполне привык к этому дому, хозяев которого расстреляли за участие в заговоре против фюрера. Дом таил сюрпризы. Чаще приятные. Время от времени находил он какие-нибудь заначки бывшей экономной хозяйки: то баночку маринованных огурчиков в погребе, заставленную пустыми банками, то связку сухих грибов в чулане. Вот сейчас в самый бы раз отыскать симпатичную домашнюю закусь. Кажется, все уголки потаенные обшарил.
Он приставил к огромному буфету тяжелый старинный стул с витой резной спинкой, тяжело взгромоздился на него, не боясь порвать или запачкать шелковую обивку. Черт с ней! Все равно вряд ли что останется здесь после поражения рейха. Поднялся на цыпочки, пошарил под самым потолком; вдруг рука наткнулась на какой-то матерчатый мешочек. Подтянув его к краю, снял со шкафа, с трудом развязал крепкий узел, запустил руку внутрь.
«Тьфу ты, дьявол, это, конечно, не закуска, — извлек горсть сушеного шиповника. — Но на безрыбье и щука раком станет», — подумал штурмбаннфюрер.
...Он поудобнее уселся в кресло, ноги положил на шелковую обивку стоявшего напротив стула, налил еще одну стопку шнапса, выпил, передернувшись и скривив в оскале длинное, с пористой, рыхлой кожей лицо. Не мешкая, сунул в рот горсть сухого шиповника, яростно разжевал его.
Рот наполнился памятью детства, проведенного в Восточной Пруссии, под Кенигсбергом. Заросли вереска, дикого шиповника, красные и бордовые ягоды со сладковатой шелковистой начинкой, запах морских водорослей с Балтики, крики чаек и голос матери:
— Гюнтер, домой. Картофель стынет...
Ах, этот картофель детства! Как он тогда надоедал своим однообразием. А вот теперь бы не отказался от тарелки картофеля, залитого подсолнечным маслом.
Быть сегодня голодным или есть невкусную, малокалорийную пищу было тем более обидно, что он был богат. Очень богат.
А потратил с того августовского дня ерунду. Если не считать трех перстней-печаток из золота и мелких брильянтов да пары колье с брильянтами, которые подарил нужным людям, чтобы его перевели в Берлин из-под бомбежки, которая стала повседневной реальностью всей Рейнской области, продал, страшно труся и волнуясь, лишь пару золотых колечек с мелкими камнями.
Накупил на вырученные деньги всякой жратвы и неделю пировал, вибрируя покатыми плечами и толстым брюхом, ожидая стука в дверь.
Как ни крути, то, что он сделал в августе, никак иначе, чем мародерством, назвать было нельзя. А в условиях военного времени... Кальтенбруннер человек принципиальный. Узнал бы, отдал бы на заклание без минуты раздумий. Он из буршей, у него свое представление о чести офицера СД и СС.
