И снова по этому скользящему, гладящему кожу поцелую он узнал Женю. У него дёрнулись, задрожали кубы. После всего, после… она поцеловала его?! Судорога сжала горло, и он только молча смотрел на неё. Женя погладила его по плечу.
— Ты устал, иди спать. Спокойной ночи, Эркин.
Эркин молча кивнул: говорить он всё ещё не мог. И повернуться, уйти, оставить её… тоже не мог. Женя поняла это и сама повернула его и даже в спину подтолкнула.
— Иди спать, Эркин. Завтра тоже будет день.
Ослушаться он не посмел. Но через два шага оглянулся. И увидел, как за Женей закрылась дверь барака. Скомканной шапкой он вытер лицо и пошёл к мужскому бараку. Странно: ничего не делал, а устал…
У крыльца стояли в кружок и курили мужчины, почти всех он уже видел, только имена не все помнит. Увидев его, они чуть-чуть разомкнули круг, и Эркин понял. Он встал рядом и достал сигареты. Здесь курили, не передавая по кругу, а каждый свою. Эркин вытащил одну себе и передал пачку соседу. Обойдя круг, она вернулась полупустой. Он сунул её в карман и жестом попросил прикурить. К нему протянулись сразу две руки с зажигалками, и Эркин ухитрился прикурить сразу от обеих.
— А скажи, как льёт.
— Да, теперь надолго.
— Осень.
— А снега не дождёшься, — тоскливый вздох.
— Прошлой зимой был, — вступил в разговор Эркин, стараясь говорить, как можно чище.
— Был, да не лежал, — возразил тосковавший о снеге.
Разговор о погоде, о всяких пустяках. Прошлое все отсекли и о нём говорить пока не хотели, а о будущем… только гадать. Докурив, разошлись.
Войдя в свою — уже свою! — комнату, Эркин застал Анатолия и Романа спящими, Кости не было, а вот ещё двое, днём он их не видел. Один — смуглый и черноволосый, на первый взгляд даже не примешь за белого — сидел на своей кровати и читал газету. А второй — стриженый наголо, со шрамом на подбородке — лежал и курил, глядя в потолок.
— А, новенький, — оторвался от газеты смуглый.
Эркин кивнул, снимая куртку.
— Я — Фёдор или Тедди, если хочешь.
— Эркин Мороз, — уже привычно представился Эркин.
— Мороз — это пойдёт, — кивнул Фёдор.
— Грег, — буркнул со шрамом.
Эркин невольно вздрогнул. Грегори?! Нет, совсем не похож. Вошёл с полотенцем на плече Костя, улыбнулся.
— О, все в сборе! Ну, кто куда, а я на боковую.
Эркин повесил куртку на гвоздь у двери рядом с пальто, плащом, двумя тёмно-синими куртками и армейской шинелью со следами от споротых нашивок и, сев на кровать, стал разбирать талоны.
— Ты их в тумбочку сложи, — посоветовал, раздеваясь, Костя, его кровать была рядом. — Все в ящиках держат, чего с собой таскать. У нас на этот счёт строго. Визу никому не охота терять.
— Спасибо, — Эркин вздохнул, справляясь с голосом. — Баня… как работает?
— А как всё. С восьми и до восьми, — Костя зевнул. — А умывальники в конце, в уборной.
— Ага, — Эркин разложил талоны в ящике тумбочки, взял полотенце и встал.
Уборная в дальнем торце барака. Народу немного, толкаться и ждать особо не пришлось. От казённого полотенца пахло как… как и в тюрьме. Не сказать, что уж очень неприятно. Заметив, что кое-кто тут же прямо под кранами стирает, Эркин быстро разулся, смотал портянки, натянул опять сапоги на босу ногу и занял освободившуюся раковину.
— Чего без мыла? — рыжеусый голубоглазый мужчина выкручивал над раковиной трусы. Веснушки у него так густо покрывали не только щёки и скулы, но даже плечи, что кожа казалась красноватой.
— Не купил ещё, — ответил Эркин, вспоминая, было ли мыло на прилавке в столовой.
— Завтра сходишь в баню, купишь. Держи, — рыжеусый протянул ему жёлтый обмылок.
— Спасибо, — улыбнулся Эркин, быстро намылил портянки и отдал мыло. Трусы снимать не стоит, завтра возьмёт бельё, сходит в душ, нет, надо привыкать и про себя по-русски, как все говорят, в баню, и уж тогда… — А сушить где?
— На батарею под окно повесь, к утру просохнет. Отожми только, как следовает, чтоб на пол не накапало.
Рыжеусый закончил стирку и ушёл, а его место заняли двое мальчишек, лет по пятнадцати, не больше. Они не столько мылись, сколько брызгались и топили друг друга в раковине. Эркин прополоскал и выкрутил портянки и отошёл, уступив место седому в заплатанной рубашке.
Вернувшись в комнату, Эркин повесил полотенце на спинку кровати у изголовья, но так, чтобы не касаться головой, а портянки на длинную ребристую трубу под окном. И в самом деле, труба горячая, к утру просохнет. Здесь уже висели чьи-то носки и выцветшая до голубоватой белизны майка. Одежду все складывали и вешали на спинку в изножье. Эркин быстро разделся и лёг. Фёдор по-прежнему читал, а Грег уже спал. Эркин завернулся в одеяло, натянув угол на лицо, чтобы уйти от света, как уже привык в тюрьме.
— Федька, — глухо сказал из-под одеяла Роман. — Гаси свет, понял, нет?
— За день не надрыхся? — спокойно ответил Фёдор, переворачивая страницу.
— Гаси, пока я не встал, — подал голос Анатолий.
— А пошли вы… — затейливо, но беззлобно выругался Фёдор, но всё-таки сложил газету и встал.
