Странный собеседник встаёт и уходит в темноту, а он остаётся у костра. Хочется спать, сами собой закрываются глаза, но спать нельзя. Спящий беззащитен. Либо замёрзнешь, либо сонного у костра прирежут. Одному тяжело, а этот тип… придёт, поговорит и снова уйдёт в темноту. Лицо знакомое, а где видел его — никак не вспомнить. И то в армейском придёт, то в форме СБ, то… Нет, это ветер, это только ветер. Индейцев здесь нет и быть не может. Они ушли, давно, сразу, как Империя простёрла свет цивилизации на дикие земли, а остатки загнали в резервации. Здесь нет резерваций, а чёрные ходят шумно, их легко услышать издали, а индейцы подкрадутся и… как хочется спать. И есть. Когда он ел в последний раз? Неважно. И он не плачет, это просто дым от костра разъедает глаза. Почему дым такой едкий? Он отобрал для костра только деревяшки, почему опять дым как на Горелом поле…
…Ив открыл глаза и рывком сел на кровати. Огляделся.
— Потревожили тебя? — спросил по-английски Грег.
— Нет, — Ив сглотнул и улыбнулся. — Приснилось вот…
— Бывает, — Грег выдохнул и взглядом проводил поплывшую к двери струйку дыма. — Над снами человек не хозяин.
— Да, — Ив обеими ладонями потёр лицо. — Дождь надоел как, — осторожно начал он разговор.
Грег согласно пыхнул сигаретой.
— Конечно, надоел. Сильно дороги развезло, не видел?
Ив сразу насторожился.
— Да, порядком, — ответил он неопределённо.
— Дороги развезёт, засядем здесь, — вздохнул Грег.
— От заявления до визы месяц при любой погоде, — вступил Фёдор. — Мороз, как там? На ужин не пора?
Эркин с трудом разлепил глаза и посмотрел на часы.
— Нет ещё. Опять цирк устроим, что ли?
— Нет, — сразу ответил Грег. — Часто его смотреть нельзя. Ты в настоящем-то цирке был когда?
— Нет, — ответил Эркин и улыбнулся. — Как бы я туда попал?
— Ну, до Свободы понятно, а потом? — спросил Фёдор.
— Я в Джексонвилле жил, там цирка не было.
Разговор шёл, как и начался, по-английски, и Ив рискнул спросить:
— А кино?
— И кино не было, хотя, — Эркин, припоминая, свёл брови, — болтали, вроде, чего-то, но цветных не пускали. А вот в Гатрингсе один сеанс для цветных был. Слышал, когда в комендатуру ездил.
— Не сходил?
— Нет. Не до того было. А ты?
Ив улыбнулся.
— Я ходил. Тоже до… — и запнулся, не зная, как назвать: заварухой, капитуляцией?
— А потом? — пришёл ему на помощь Фёдор. — Денег не было, или не до кино стало?
— Всё сразу, — благодарно улыбнулся Ив, только сейчас сообразив, что по легенде он ходить в кино не мог, не пускали туда угнанных. Что же делать?
Роман шумно зевнул и сел.
— Замололи, черти. У кого сигарета есть?
Ив осторожно перевёл дыхание: кажется, пронесло. Не заметили или не обратили внимания.
— А свои ты куда дел? — усмехнулся Фёдор.
Эркин молча достал из пачки сигарету и перебросил её Роману.
— Талон отоварю, верну, — буркнул Роман, прикуривая от истёртой самодельной зажигалки. — Всё-то тебе, Федька, знать надо. Прищемят тебе нос когда-нибудь.
— Ты смотри, как разговорился, — улыбнулся Фёдор.
Эркин прислушался к чему-то и щёлкнул языком. И только увидев удивлённые взгляды остальных, сообразил, что они не знают этого сигнала, и объяснил:
— Комендант идёт.
Сигареты мгновенно исчезли. Теперь и остальные услышали приближающиеся шаги. Дверь, против обыкновения, распахнули без стука. Комендант, особист, ещё двое из комендантского взвода, с автоматами. Чего это? Ив спустил ноги с кровати и обхватил обеими руками, прижал к своим коленям голову Приза. Эркин недоумевающе смотрел, как необычно, как-то странно встали вошедшие, и тут же нахмурился, вспомнив: так входили надзиратели, если опасались нападения. Нахмурился Грег, заметно напрягся Фёдор. Даже Седой Молчун заинтересовался и повернул голову.
— Стулов, выходите, — сказал комендант по-английски.
— В чём дело? — Седой Молчун медленно сел.
— Надо побеседовать, — улыбнулся особист.
Молчун с секунду смотрел ему в глаза и стал обуваться медленными плавными движениями. Стало очень тихо, и в этой тишине было слышно, как скрипит затягиваемый на ботинке шнурок. Все молчали, даже Приз не рычал, а сидел рядом с Ивом, положив голову ему на колени, и смотрел не на вошедших, а на одевающегося Молчуна.
— И вещи берите, — так же мягко сказал особист.
Тот молча вытащил из-под кровати свой мешок, выгреб содержимое тумбочки на кровать и стал укладывать. И уже собрав мешок, вскинув его на плечо, вдруг выдохнул:
— Значит, что? Рожей не вышел? Не нужен я России? Так?! — он говорил по-английски тихо, но с бешеной злобой в голосе. — Так шваль всякую уголовную… спальников, погань рабскую… выкормышей охранных, волчат недобитых… Им, значит, пожалуйста. А мне… я — русак, чистокровный, мне, значит, заворот, так?
— Вам будет дана возможность высказаться, — Олег Михайлович сделал короткий приглашающий жест, а пришедшие с ним бойцы слегка качнулись, указывая направление движения. — Идите, Стулов.
