— Ага, — охотно согласился Эркин. — Только если и дальше так пойдёт, я пить привыкну.
Женя быстро повернулась к нему и, увидев его улыбку, вздохнула:
— Не шути так, Эркин, не надо.
— Ладно.
Он высвободил руку и потянулся к ней, погладил кончиками пальцев её волосы.
— Ладно, Женя, я — дурак. Но я не люблю пить, очень не люблю.
— Ну и не пей, — рассмеялась Женя.
Эркин только вздохнул в ответ. Там, в прошлом, пускали по кругу бутылку и он попросту пропускал свой глоток, а здесь у каждого кружка или стакан, и требуют, чтобы до дна, а наливают вровень с краем, хотя… хотя и здесь как поставишь себя, так и будет. В бригаде же к нему не лезут с этим. Ладно.
— Ладно, Женя, — он снова погладил её волосы. — Женя, на твоё… твой день рождения… это ведь тоже праздник.
— Спасибо, милый, надо посмотреть только, какой это день, да, знаешь, я уже думала, давай купим календарь. Отрывной.
— Давай, — сразу согласился Эркин. — И ты хотела газету выписать.
— Тебе же нравится покупать её, — возразила Женя.
Эркин покраснел.
— А что, заметно? Да, Женя?
— Ты мне сам об этом сказал, — Женя помотала головой, рассыпая по спине и плечам волосы. — А если так… — и стала заплетать косу.
Эркин медленно кивнул: да, он как-то сказал Жене, не совсем это, но его слова можно было и так понять.
— Да, Женя, всё так, но…
— Лучше выпишем какой-нибудь журнал. Тебе так нравится? С косой?
— Угу, очень хорошо.
Чтобы Женя поверила, он погладил косу, шутливо дёрнул за кончик. Женя рассмеялась, встала положить расчёску на трюмо. Ночная рубашка у неё тоже новая, белая в мелких розочках, длинная и вся в оборках.
— Спим? — спросила, глядя в зеркало, Женя.
Эркин улыбнулся.
— Слушаюсь, мэм.
Женя засмеялась, погасила лампу и легла, обняла его, погладила по груди.
— Как хорошо, Да?
— Ага, — Эркин повернулся к ней и обнял. — Лучше не бывает, да, Женя?
Его губы мягко касались её лба, щёк, глаз, подбородка, гладили и щекотали сразу. Женя смеялась всё тише, засыпая, обмякая в его руках. Он мягко, чтобы не разбудить, прижался к ней. Тонкая, сразу и тёплая, и прохладная ткань ночной рубашки Жени приятно скользила по его коже. Больше всего ему сейчас хотелось сказать: «Пусть так и будет всегда, лучше не бывает», — но он уже так говорил, в Джексонвилле, и накликал. Нет уж, с него хватит. Пусть будет как будет, само собой пусть идёт.
Женя ощущала его ровное спокойное дыхание. Пусть спит. Кажется, слава богу, он уже успокоился, перестал переживать из-за Бурлакова. Конечно, очень жалко, что так получилось, жалко и Андрея, и Бурлакова, но хорошо, что Эркин перестал изводить себя, опять стал весёлым, радующимся всему, господи, какое счастье, что прошлое не возвращается.
Они спали, прижавшись друг к другу, будто им было тесно на просторной — хоть поперёк ложись — широченной кровати. И Эркин блаженно дышал запахом волос и тела Жени, он ни о чём не думал, ничего не хотел, у него всё есть и… и лишь бы это не кончилось.
После инцидента с Торренсом Андрей снова запсиховал. Забросил учёбу, в нерабочее время валялся на своей кровати и ни с кем не разговаривал, разве только по делу. Но на этот раз к нему уже никто не цеплялся. Как и просил доктор Ваня, парни вообще об этом не говорили, будто ничего и не было. Тем более, что Торренс через день после того разговора выписался и исчез из госпиталя. Да и в самом деле, сколько с мальцом можно возиться? Один раз его уже к доктору насильно отводили, так что дорогу знает, не всегда ж с ним нянькаться.
Сегодня Жариков задержался в своём кабинете. Разговоры о летнем переезде перестали быть слухами, и надо подбивать бабки и чиститься, чтобы не везти лишнего и не забыть нужного. Да и… он не додумал, потому что в дверь постучали.
— Войдите.
Он догадывался, кто это, и потому, увидев Андрея, удовлетворённо кивнул.
— Заходи, Андрей, садись.
Так: обычной улыбки нет, осунувшееся напряжённое лицо, замедленные и какие-то угловатые движения, вся прежняя моторика отсутствует. Сел не к столу, а поодаль…
— Что с тобой? — мягко спросил Жариков.
— Я… я… — Андрей судорожно сглотнул. — Я спросить хотел… Иван Дормидонтович, я… я в самом деле такой… ненормальный?
Так, совсем интересно. На этот раз что ему почудилось? Сначала заставим говорить.
— Не понял, Андрей, ты о чём?
— Ну… — и совсем тихо, упавшим голосом: — Этот, гомосексуалист. Это же не нормально. Тот… ни к кому не лез, только ко мне. И… и что я с вами… но ведь это неправда…
— Конечно, неправда, — сразу согласился Жариков. — Послушай, Андрей…
— Я книгу стащил, — продолжил Андрей, словно не услышав. — Про… сексопатология называется. Там написано, это патология, извращение, и что…
— Подожди, — перебил его Жариков, переключая его сразу на себя и другую тему. — Что значит «стащил»? Взял в библиотеке?
Андрей угрюмо мотнул головой, быстро исподлобья посмотрел на Жарикова и снова опустил ресницы.
— Нет, там бы догадались, я у… ну, она совсем за своим не следит, уйдёт, а дверь открыта, и на виду книга, я взял, прочитал, ну, где про меня написано, и обратно положил. Она и не заметила.
Теперь он ещё по чужим комнатам шарит, этого только не хватало!
