Питерский репортер, расследуя череду не связанных друг с другом смертей и массовых убийств в городе, обнаруживает загадочную легенду, связанную и с его личным происхождением.
Мертвецов с Ниеншанца привезли на трёх телегах и свалили около дальней казармы, приспособленной под госпиталь и мертвецкую. Два фельдшера перетаскали тела внутрь и разложили на нарах, покрытых нечистой дерюгой, которую не успевали мыть от ежедневно прибывающих с болот строителей – и безнадёжно умирающих, и вовсе бездыханных.
Пётр повелел всех вскрывать, чтобы знать, кто от чего помер, и каждого записывать. Всех – в том числе и шведов, и для них завести отдельную книгу. Книг на столе старшего лекаря – засаленных, в пятнах крови и гноя – скопилось пять штук, четыре для своих и одна шведская. Поначалу резали аккуратно, все втроём, меняя ножи и ланцеты и аккуратно вписывая каждого по нумерам и приметам в тесные строчки, с примечаниями: у кого лихорадка, у кого сердечный недуг или цинга. Больше помирали от болотной лихорадки, конечно. Бумаг почти ни у кого не было, а иноземцев отличали по платью да по отсутствию бороды. После потрошения всех учтённых скидывали в хлюпающую грязь глубокой братской могилы прямо посреди острова, присыпая добрыми слоями земли или дёрна, который в избытке поставляла стройка. Тем не менее стойкий запах мокрой мертвечины не изничтожался даже суровыми балтийскими ветрами.
Пётр и сам порой заглядывал в прозекторскую, надевал фартук, доставал личный футляр с инструментами и ковырялся в каком-нибудь свежем трупе, предпочитая шведские. Бывал чаще разочарован, наскоро пролистывал последние записи и, не проронив ни слова, уходил.
Шведов свозили с разных мест, редко и помалу, и только сегодня весь обоз с Канецкой слободы был полон старожилов Ниеншанца – большей частью покойники были сильно подпорченные, а иные и вовсе истлевшие, со следами налипшей на телах земли. Старший лекарь Пармен Симеонович вопросов никогда вслух не задавал, а его помощники и подавно. То ли слишком умный был, то ли нелюбопытный, то ли мертвецы сами на все вопросы исчерпывающе отвечали.
Тел было более двух дюжин, а управиться хотелось дотемна, поэтому Пармен Симеонович распределил кадавров поровну на каждого, и решительно принялся кромсать первого, едва отделив остатки мундира от тела и ими же смахнув грязь с синюшной груди. Однако ж, как только он сделал первый надрез, покойник словно вздохнул – выпиравшие рёбра приподнялись, легко расползлась над ними кожа, из лёгких вырвался короткий всхлип и пахнуло тиной. Такие запахи на здешних болотах не редкость, но вместе с запахом едкой струйкой выпалил из надреза тёмно-зелёный дымок – как бывает, если на волчий табак наступить. Пармен закашлялся, разметая пыль по сторонам, и отвернулся – чтобы на мгновение увидеть, что и помощники его вовсю надрываются кашлем, окутанные неведомой взвесью. А спустя то мгновение слабость и тьма поглотили его.
Репортёр Останин
«Полиция считает, что перестрелки на Кронверкском, Гороховой и Белинского не связаны друг с другом.» Как же, не связаны. Связаны, как молекулы ДНК, идеальной цепочкой стройных фактов. Только Лёне строго-настрого было «рекомендовано» придерживаться официальной версии. Он сидел на широком редакционном подоконнике, примостив ноутбук на поджатых коленях, и попеременно смотрел то на расползающуюся плоть мертвенно-сизых облаков над кособокой кольчугой василеостровских крыш, то на распечатки пресс-релизов МВД – истеричных, трусливых и ежедневно разных, то на пульсирующий курсор в конце единственной пока строки для вечерних криминальных новостей. Кольчугу крыш прорезали красным глубокие раны уличных линий с односторонним движением.
Лёня любил свою работу не только за странное удовлетворение от погружения в криминальную хронику, хотя странным его называла только жена Люся, но и за офис в мансардном этаже на одной из линий Васильевского острова. Хотя и тут было своё «хотя»: он почти весь день таскался с какой-нибудь опергруппой на захваты или облавы, а на облюбованный подоконник забирался уже под вечер, измотанный впечатлениями и предвкушением битвы между увиденным вживую и прочитанным в файлах пресс-службы МВД. Битва всегда заканчивалась компромиссом, потому что у Лёни была семья, а для донкихотства требуется одиночество. Поэтому Лёня довольствовался дневными подвигами, а уж как о них написать – всё одно нет правды на земле, тем более там, где встречаются журналистика и пиар.
Вот и сейчас эта история со Стрелками, которую по официальной версии следует считать тремя разными историями. В публичное место заходит человек с оружием, молча и методично расстреливает людей и, убедившись, что мертвы все, кто там находился, стреляет себе в голову. За три недели, с равными промежутками, это уже третий случай, количество жертв – под сотню. В городе чрезвычайное положение, в патрули собрали всех, даже кадетов. Губернатор заседает с Президентом, прибывшим после первой стрельбы.
