Психолог Иващенко после первого же разговора с Инной сказал мне, что та ему не нравится и кажется весьма подозрительной. Я насторожилась — чего-чего, а подозрительных людей в клинике я видеть больше не хотела, тут и так регулярно появлялись довольно странные персонажи как среди пациентов, так и среди персонала, и это иной раз вызывало определенные сложности, мягко выражаясь. Создавалось впечатление, что моя клиника притягивает людей в высшей степени профессиональных, но с какими-то скелетами в шкафах, с какими-то прошлыми сложностями. Это касалось даже меня самой, даже моего мужа Матвея, и порой я думала, что именно в этом причина — я чувствую в людях эти сложности и не могу отказать.
Однако Калмыкову бы я не взяла и уже настроилась отказать ей, но тут, как обычно, случилось непредвиденное — наш бессменный анестезиолог Артем разбился в аварии, а его более молодой коллега Влад ни за что не справился бы с такими объемами операций, как проводились в клинике. Словом, судьба распорядилась так, что Инна Калмыкова стала частью коллектива, но я пока не пожалела об этом ни разу. Ну и увлечение ландшафтным дизайном, конечно, тоже добавляло ей веса в моих глазах.
Сейчас, идя по аллее от парковки к административному корпусу, где находился мой кабинет, я с удовольствием отмечала, что все клумбы укрыты зеленью и цветами как ковриками, от них исходит приятный медовый аромат, и это как-то успокаивает, настраивает на хорошее.
Я невольно задержалась у большой клумбы в форме сердца, усеянной мелкими белыми, розовыми и маслянисто-желтыми цветами. Они тонко пахли, и я никак не могла вспомнить название.
— Доброе утро, Аделина Эдуардовна, — раздалось за спиной, и я повернулась — ко мне приближалась Инна Калмыкова, чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, раскрасневшаяся и слегка растрепанная.
— Доброе утро, Инна Алексеевна. Вы сегодня рано.
— Почему? — как-то растерянно спросила она, бросив взгляд на часы, и вдруг расхохоталась: — Да у меня часы вперед бегут, надо же… а я детей подняла ни свет ни заря, сына в лагерь отвезла — думаю, почему так тихо? Ох ты… — она завозилась с наручными часиками, переводя стрелки.
— Вы не знаете, как цветы называются? — спросила я, кивая на клумбу, и Калмыкова улыбнулась:
— Вообще это гипсофилы, но мне больше нравится английское «дыхание ребенка».
— «Дыхание ребенка»? — переспросила я, никогда прежде не слышавшая подобное название цветка.
— Да. Существует легенда, что в горах разбился мальчик, пасший овец, — искал отбившуюся от стала овцу и не заметил высокого обрыва, упал. Мать искала его несколько дней, а обнаружила только вот эти цветы, — Инна рукой указала на белые головки.
— Жуткая легенда, — поежилась я.
— Да, вот и немцам так казалось, потому они называют их «вуаль невесты».
— Откуда вы все это знаете, Инна Алексеевна?
— Так я много лет занималась разведением цветов. Дом был загородный, большой, с садом, пока в декрете сидела — нужно было чем-то заниматься, вот я и занималась… Я понимаю, странно звучит — анестезиолог и вдруг…
— Да почему же? Наоборот, интересно. Когда вы только время находите для такого хобби?
— Ну сейчас-то я только тут, в клинике, цветы высаживаю, квартира в обычном доме, — пожала плечами Калмыкова, и в ее лице вдруг мелькнуло что-то странное.
— Жалеете, что из столицы уехали?
Она снова пожала плечами:
— Не особенно. Здесь все-таки родной город…
— Мне кажется, я вашего отца знала.
— Все может быть. Он работал в больнице скорой помощи, заведовал приемным отделением.
Я почему-то вдруг сразу вспомнила Алексея Максимовича Калмыкова — высокого, сухощавого, с тяжелым профилем и кустистыми бровями. Он всегда так стремительно передвигался по коридору отделения, что полы его халата летели сзади как крылья, и я отчетливо помнила этот момент. Калмыков умер лет семь назад от инфаркта прямо на работе.
— Странно, что я раньше об этом не вспомнила.
— Может, оно и к лучшему, — с грустной улыбкой отозвалась Инна. — Мне вот сегодня дочь заявила, что быть Калмыковой в нашем городе — наказание, особенно если учишься в медицинском институте.
— Подозреваю, что Галина Григорьевна Ганченко особенно придирчива? — предположила я и не ошиблась — Инна кивнула:
— А то… да вы наверняка тоже через это прошли, как и я.
— Наверняка! — заверила я и даже поежилась, вспомнив Три Гэ, как мы называли заведующую кафедрой неорганической химии. К детям врачей она придиралась с такой силой, что редкий из нас сдавал проклятую неорганику с первого раза, и меня эта участь тоже не обошла.
— Я не понимаю, как у Майи Михайловны могла получиться такая бестолковая дочь! — негодовала Ганченко, с видимым удовольствием выставляя мне в зачетку неуд.
Я рыдала всю дорогу домой, потому что зубрила билеты неделю, просыпаясь ночами в холодном поту, а в итоге получила два дополнительных вопроса из курса для специалистов химической отрасли, а вовсе не медицины, на чем и засыпалась.
Мама, кстати, отнеслась к этому совершенно спокойно и даже равнодушно:
