– Я все думаю, когда мы его упустили… Может, когда не стали спорить, что его мнение всегда верное? Или это ему в школе привили… Чарльз, конечно, тоже никогда не терпел споров. Может, это чисто мужская черта? Предельная самоуверенность, убежденность, что глупо сомневаться в своем мнении. Вот у девочек и у меня такого нет… Он с детства такой был – вечно плутовал в клюдо, мошенничал в «Монополии», настаивая, что ему можно менять правила. Он был так мил и убедителен, ему все позволялось и прощалось. Может, поэтому он до сих пор убежден в своей вседозволенности?
Софи молчала. Со свекровью они всегда ограничивались разговорами о книгах, теннисе и садоводстве, Таппенс в первый раз позволила себе такую откровенность. От ее неожиданного самоанализа Софи стало неловко и досадно: ей хватает чем заняться и без того, чтобы утешать жаждущую ободрения Таппенс. К тому же, откровенно говоря, Софи и сама задумывалась, где свекровь промахнулась с воспитанием сына.
Она бросила в заварочный чайник пакетики и налила кипятка, оставаясь внешне бесстрастной. Чего Таппенс от нее хочет? Услышать, что это не ее материнская вина? Чтобы Софи обвинила во всем Чарльза и его выбор дорогой школы? Как бы она ни симпатизировала Таппенс – Софи любила свекровь, ее просто нельзя было не любить, хотя с внуками та была довольно холодна, – тут она не собиралась ее оправдывать.
Но Таппенс явно ждала ответа.
– Я не собираюсь от него уходить, – вырвалось у Софи, прежде чем она успела все обдумать и принять решение. Она кашлянула, подавляя сомнения и отвергая подобную возможность. – Так лучше для детей, а они для меня – главное соображение, как вы говорите.
– Ты для него самый лучший вариант, знай это. – Таппенс взглянула на невестку с непривычным для Софи восхищением. – Не хочу даже думать, каким бы он стал, не будь у него такой умной и красивой жены. – Таппенс замолчала, видимо, представив себе бесконечную череду бессмысленных коротких романов сына.
Обязанность держать мужа в узде оказалась нелегкой, и Софи вдруг охватила ярость. Таппенс, ничего не заметив, продолжала:
– Он знает, что ему с тобой повезло. Мы с отцом ему так и сказали.
– Сомневаюсь, что он это знает. – Софи не желала выслушивать сказку о блудном сыне и сосчитала до десяти, чтобы не разразиться руганью и не шокировать свекровь. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал тихо, но в нем отчетливо слышалась горечь:
– Как вы сказали, так лучше для детей. Я не в счет.
– Я так не говорила, – вскинулась Таппенс.
– Еще как сказали.
Атмосфера накалилась от новых для них обеих эмоций. От гнева Софи едва не забыла о приличиях.
Она осмотрела стол, накрытый к чаю, – пузатый чайник, молочник, чашки костяного фарфора, лимонный пирог, который они утром испекли вместе с Эмили, и заставила себя извиниться:
– Простите за резкость. Давайте всех приглашать, чай готов. – И она направилась к задней двери, чтобы позвать свою семью.
Кейт
После процесса прошло больше трех недель. Я стою на мосту Ватерлоо – это одно из моих любимых мест. Пятница, тротуары стремительно пустеют: все спешат начать выходные уже сегодня, чтобы как следует насладиться дивной погодой.
Я смотрю на красивейший закат – он похож на манговый сорбет, подернутый малиновой рябью и украшенный полосками карамели. При виде такого неба люди достают смартфоны, чтобы запечатлеть эту красоту, или просто останавливаются, как я, и смотрят.
Рядом целуется молодая испанская пара. Под таким небом в душе просыпаются романтические чувства: хочется заключить любимого человека в объятия и, не сдерживаясь, показать силу своих чувств и упоительный восторг при виде непостижимого великолепия жизни.
Никто не сожмет меня в объятиях. «Нет зрелища пленительней! И в ком не дрогнет дух бесчувственно-упрямый…»[9], однако вид заката оставляет меня безучастной. Собор Святого Павла, «Корнишон» и Канэри-Уорф на востоке, неуклюжий бетонный Национальный театр и медленно поворачивающееся колесо обозрения «Лондонский глаз» на западе меня не трогают. Я невольно засматриваюсь на золотистое готическое здание – возможно, самый известный по фотографиям фрагмент Темзы с Биг-Беном и палатой общин, матерью всех парламентов.
Даже без этого визуального напоминания Джеймс Уайтхаус не уходит из моих мыслей, а ночами, когда я лежу в кровати, занимает их целиком. Я начинаю оправляться от сокрушительного удара, но поражение по-прежнему точит меня изнутри: в самые неподходящие моменты тупая боль становится нестерпимо острой. Разумеется, никто об этом не знает. Я холодна и деловита, как всегда, хотя сразу после окончания процесса едва справлялась с яростью.
