Воспользовавшись тем, что Любава перестала биться, отвлёкшись на шелудивого сына, перехватил тонкие руки поудобнее, и удерживая их над её головой, Мирослав озорно ухмыльнулся в тонкие усы, явно что-то задумав.
— Чего ты так носишься? Забыла, что ты боярыня — веди себя чинно, — нежно отчитывал, нацелившись приложиться к манки губам супружницы, тоже немало скучая по той, и неизвестно ещё по какой из двух её ипостасей крепче. — Хотя признаться, Сорока мне была боле по нраву, — поддёл супружницу промахнувшись — первый поцелуй лёг на щёку Любавы.
И это верно — Мирослав полюбил её именно в сорочьем оперение, и когда от Федьки узнал о её истинном обличье, ничуть не переменился, а всячески скрывая от неё своё знание, проявлял о той свою заботу, не желая выдать её тайны, не спугнуть.
— Если будешь мне об этом вечно говорить, надену рубище и порты! — закопошилась под Мирославом, желая выпростаться из тенёт его объятий.
— Добро, — согласился тот, чем только больше её обозлил.
— И убегу с Лютым, — фыркнула.
— А я догоню, — томно продолжил перепалку, не отводя своих булатов от её ледышек.
— А я, а я… — заегозила, не зная что придумать, — тогда сожгу твою настольную книгу, — гневно выпалила увернувшись вторично от близившихся к ней губ — другая щека тоже не осталась в обиде.
— Нашу, — тягуче прошептал Мирослав.
— Мирослав Ольгович!
Тот недовольно гуднул — когда она так говорила, ему становилось не по себе — это могло означать лишь одно — Любава Позвиздовна очень зла.
— Пусть набирается опыта, — унимая свою разлюбезнейшую визгопряха не сдавался боярин, щекотнув в отместку и Любаву по шее своей бородой.
— Но не в его возрасте!
— А-то он ни разу не видел, как твой Лютик тем промышляет. Вон, весь табун кроет! И откуда только силы у него столько, — немного досадно фыркнул Мирослав, протянув шершавой ладонью по руке Любавы, которая уже не сопротивлялась ему, добровольно смягчившись.
— От него хорошее потомство выходит.
— И от меня тоже — вон какие жеребцы удалые, — опустил свою тяжёлую голову на пока что небольшой живот.
— А если девка будет?
— У меня только мальцы получаются. Никаких девок, слышишь?
— А то что? Терем наберёшь? — её глаза вспыхнули искорками ревности.
— Нет, просто будем почаще упражняться в чтении нашей настольной книги, — хитро скосился в сторону лавки, подле которой лежала книга из Индикии. — Там, кажется, осталась пара страниц, которые требуют, чтоб их заучили покрепче, — Мирослав, лукаво ухмыльнувшись в тонкие усы, в жадном поцелуе накрыл своими губами пухлые губы Любавы.
Степь, некогда пестревшая яркими опушкам редких лесов, остро разнящимися своим буйством жаркого окраса с пегим уходящим в сизость цветом полей, поблёкнув от осенней хмари и окончательно промозгнув после заунывного дождя, потом будто собралась вся, став прозрачной, что было видно далеко, почти да самого края земли, где та граничила с небосклоном, зазвенела — первые морозы сцепили раскисшую почву, небо стало повыше и лазурнее. Молодые кыпчаки, пользуясь этим, вышли на охоту, а почтенные аксакалы выползли из своих юрт понежиться под лучами солнца, которое хотя и грело, но не особо крепко, чтоб можно было не кутаться в тёплые кафтаны, но однозначно оно радовало своей лучистостью.
Были слышны задорные визги детворы, проносящейся мимо никогда непраздных кочевников. Они носились словно стайки развесёлых стрижей, вовсе не досаждая занятым повседневной рутиной кочевникам: выпасом скота, выделкой меха, заготовкой стрел. Кто-то правил стены своей вежи, иные собирали конский помёт, чтоб долгими зимними холодами было чем топить очаг. Взбивали кумыс.
Мерный звук деревянной сбивалки постукивающий о стенки высокой кадки, а также шипящее бульканье взбиваемого конского скисшего молока убаюкивали древнего кыпчака, который, откинувшись на наружную стену вежи, мирно кимарил. Что ему снилось? Может вспоминал свою юность, где был ещё резв и спесив, молодость и неуёмное желание жить, зрелость наполненную мудростью? Но точно одно — он не сожалел ни о едином своём поступке, не за что ему было стыдиться ни своих предков, которых он знал поимённо до седьмого колена, да и перед потомками было чем похвастать — он был верным мужем, заботливым отцом, бесстрашным батыром. Теперь для него наступило время покоя и ожидания, что его жизнь также застынет как и эта степь.