— А ты хитёр, — ненавистью и превосходством было пропитано каждое слово Храбра. — Сам бегал меня, а ей говорил, что ищешь. Хотя, признаться, я в последний черёд подумал бы искать вас здесь. Даже в Елец ходил, к твоим братьям наведался, — Креслав от тех слов встрепенулся, а Храбр дальше шипел. — Волнуешься? Будь покоен — не тронул их. А тебе передали: чтоб ты, сучий потрох, сдох поскорее. — Креслав облегчённо вздохнул. — Неужели и вправду думал, что мог спрятать её?
— Я знал, что ты найдёшь нас по-любому, — спокойно отвечал ведун, не выказывая страха, но озноб пробираемый его до основания костей говорил о обратном, — поэтому и путал тебя, надеясь что это случится ещё не скоро, а ей врал, что ищем тебя здесь, иначе бы и не пошла сюда.
— Знаешь, почему ты ещё жив? — прошипел Храбр, надавив пальцем на рану скрытую под рубахой. Креслав сдержанно крухнул. — Лишь от того, что Сорока к тебе сильно привязалась — не хочу, чтоб она расстраивалась по пустякам.
— Прости, что предал тебя, — выдавил из себя ведун.
— Простить? — взгляд Храбра был невозмутимым, а пальцы впивались глубже. — Я не прощаю тем, кто забрал у меня то, что принадлежит мне! Зачем забрал у меня Сороку?
— Я хочу вернуть ей её имя, — Креслав осмелился посмотреть единым глазом на молодого воина.
— Ты скрывал от меня правду, — Храбр с усилием нажал на раненный бок, а Креслав, пытаясь сдержать стон, затрясся от боли. — Ты обманул Кыдана. Ты столько лет лгал ему…
— Да. Но я ошибся, я не хотел обманывать…
— Мне нестерпимо тяжело осознавать, что хозяин перстня жив, но и отрадой переполнено сердце, что отец Сороки невиновен, — рудистостью окрасилась рубаха Креслава и из вновь открывшейся раны на боку засочилась кровь. Она широкой полосой стекала по бедру, впитываясь в онучи.
— Всё это время я не переставал искать хозяина перстня, — сквозь боль оправдывался ведун, — чтобы наконец исполнить свою клятву данную Тулай.
— Не смей называть её по имени, — рыкнул Храбр.
— Я должен совершить возмездие и вернуть всё на свои места, тогда я вернусь к Кыдану, чтоб получить от него наказание.
— Ненавижу вас, проклятые урусы, — перешёл на половецкий, не имея желания более пачкать свой язык славой. — Из-за вас я столько страдал, из-за вас я лишился материнской ласки…
— Но ты… — застонал от боли, чувствуя пальцы Храбра под своей кожей.
— Если бы я знал, какая часть во мне не кыпчакская, я отсёк бы её и бросил степным во́ронам на растерзание, — прервал тот, глубже и глубже проникая в разрыв на теле ведуна. — Я заберу Сороку с собой…
— Ей трудно будет жить той жизнью, что ты предложишь ей. Её место здесь, — захрипел Креслав, терпеливо снося боль и не смея сопротивляться.
— Она давно перестала быть северской, как получила своё клеймо. Довольно! — гаркнул, окатив того своей желчью, более не терпя пререканий. — Признавайся, на колодце это были твои подельники? И кто разорил заимки?
— Я не знаю тех убийц, но мне известно, что тати, укравшие пушнину, под началом Военега, — рука Храбра расслабилась, подарив Креславу облегчение, тот зажал рану и осел, судорожно глотая воздух. — Там урусы, но и кыпчаки в преизлишке. Верно они осмелились Военега облапошить, может хотели убить волчат киевских, чтоб спокойно уйти с пушниной, а с ним не делиться.
— Или… Эти стервы (падаль) хотели свалить всё на кыпчаков, — Храбр в задумчивости отирал кровь с руки о медвежью шкуру.
— Чтоб недовольство на Посемье росло, чтоб собрать войско, чтоб князь про свои заветы (обещание) забыл — Военег против мира с кыпчаками, а князья с ханами всё чаще обмениваются поминками (подарками)…
— Где они?
— Два дня отсюда к летнему восходу солнца (юго-восток), между двумя сопками. Делят украденное. Если верить моему чутью, они потом к долгому разлому двинутся, через него если пройдут, больше их и не увидите. Осторожен будь, тебя проверять будут…
— Неужели беспокоишься о мне? — молчаливое согласие одноглазого ему явно польстило.
— Ответь мне только, зачем ты нанялся к наместнику? — подозрение закралось в разум Креслава.
— Я убью хозяина перстня, — молодой степняк был погружён в свои мысли.
— Ты расскажешь Кыдану?
— Что? Расскажу, что ты обманывал его столько лет? Или то, что ты убил не того? Или то, что месть до сих пор не свершилась? — Храбр чеканил каждое слово. — Ты намеренно привёл сюда Сороку. Ты намеренно дал ей перстень! Ты намеренно свёл её с этими урусами. Зачем?
— Я должен был завершить начатое не вызывая подозрений, — он поднял глаза на Храбра и просипел крайне озадаченно, — я не понимаю только, почему Сорока не обличила Военега, в том, что он убил её отца. Почему она промолчала?
— Она боится его! — в гневе выпалил Храбр, более всего переживая за Сороку, которую оставил одну на дворе наместника. Унимая вспыльчивость нрава, он задал очередной вопрос. — Это ты травил Олега? — Храбр продолжил после согласного кивка. — Тебе кто-то помогал?
— Да, господин, — звучало крайне смиренно.
— Ты уверен, что хозяин перстня Олег?