— Этот Кыдан у него княжеский обоз отбил. Тогда голова наш в немилость пал — князь уплатить за потерю потребовал — вот он брату первенство своё за выкуп и отдал. Он, — махнул в сторону, где истошные визги половчанки сменились на жалобные писки, — из-за Кыдана всего своего достояния лишился. Борис с Военегом только и выжили в той зарубе. Вот только чую, нам уже поторопиться следует, — задумчиво протянул Вадим, оглядывая светлеющую в предрассветном сумраке степь.
Над краем оврага, где замолкли булькающие и чвакающие хрипы, показался немного промедливший Борис и, отерев кровь с меча пучком сухого ковыля, попутно сорванного, вложил его в мягкие ножны. Олянувшись назад, где остался изрубленный им северский беглец, вставил ногу в прямое стремя, запрыгивая в седло.
Тонкое скуление тоже стихло. Военег, на ходу поправил свои широкие порты и отерев руки о бока, надел на голову протянутый одним из дружинников шлем с красным флажком на шишаке. Ещё не отойдя от переполняющей любострастной услады, набольший переяславльского разъезда истомно поёрзал в седле, прокрутив на большом пальце перстень и отерев кровь с волчьей морды.
— Если поторопимся, — сказал Борис, оглядываясь на светлеющий горизонт со стороны восхода, — ещё успеем своих собрать и гостей встретить, как подобает. В добавок он перед смертью поведал кое-что — наш перебежчик оказывается не так-то прост был — при ней не хотел говорить — он киевским лазутчиком оказался. Наедине всё рассказал: и где курень их, и сколько воинов. В уплату просил не трогать девку — не успел маленько тебя остановить — в отличии от меня, ты больно шустр, — мерзко зареготал. — Пришлось кончить его.
— Зачем в Киев спешил так?
— Да тут, — замялся, — меч как-то сам по себе упал, — бросил в догонку сорвавшегося с места сивому верховному, пуская и своего в галоп.
Не в силах вернуться из воспоминаний той ночи, невидящим взглядом Креслав проводил молодого степняка, а тот, подхватив мягкие тушки, припустил сквозь лес, уже приметив все тропки и без труда отыскав дорогу до Курска.
На дворе наместника было оживлённо — готовились к ночной вылазке. Сороки не было видно, на сеновале тоже пусто и тихо. Зато в стряпной избе стоял такой переполох, было в пору думать, что в навечерье будет тризна али пир какой.
Стряпчий весь взъерошенный, мотался из угла в угол, то подхватывал тушки курей, то брался за куябрик (цельнокованый нож, рукоять которого образована согнутым в виде петли хвостовиком клинка), норовя им отнюдь не кур резать, а чернавок, которые противно поднывали и теребили свои косы, прикрывая ими свои рты, чтоб всхлипами своими ещё больше не раздосадовать рассерженного стряпчего. Наконец тот угомонился и уселся на порог. Он что-то невнятно лепетал, потом вскидывал вверх руки хватаясь за голову, затем весь застыл, как студень и лишь немного вздрагивал. А потом в миг подскочил и завопил на распев:
— Палашка!
Из подклети отозвалась девица. Та самая с круглым лицом.
— Ась? — вроде как была занята каким-то очень важным делом и, схватив первый попавшийся кувшин, вышла на свет, наигранно сделав изумлённый вид.
— Ты к этому руку приложила? — махнул в глубину стряпной избы, явно намекая на гору кур, своей щедро умащенной жиром головой, что волосы, стянутые начельем и зачёсанные на пробор посередине, лоснились.
— Тятя… тут это… — замямлила себе под нос.
— Новенькая?! Да?! Ты надоумила её на это? Да?! Что ж ты наделала, а? — Палашка виновато потупилась в пустой кувшин. — Да чтоб твоя кожа потолщила! — стряпчий рассыпа́л проклятья, пока та пыталась оправдаться.
— Да откуда же я знала, что она справится!
— Да чтоб её чемер взял! Да чтоб от лихоманки она сгорела! Да чтоб полуденница его высушила! Это ж надо всех наседок задушила! Хуже ласки, — запричитал, схватившись за голову.
Храбр ухмыльнулся, сразу поняв о ком идёт речь. Мало вы её знаете! Она у самого Кыдана однажды кобылу увела! И что?! Повёл плечом в сторону, припоминая с дюжину плетей — Храбру тогда досталось за то — он в ту ночь был табунщиком ханским.
— Что я наместнику скажу, а? И куда мне теперь их девать, а? Ещё и зайцы эти, — посмотрел на Храбра, который прикрыл своей тенью совсем сникшего мужичонка от ясного солнышка. — В могилу меня свести решили?! — осе́л, схватившись за грудь. — Не будет тебе, Палашка, теперь ни усерязей новых, ни поршней кожаных — Олег Любомирович теперь уплату затребовать изволит, а нам теперь за даром работать, пока не отдадим.
— Тятя! — было возмутилась Палашка, да тут же кувшином о лавку грохнула, фыркнула и, подхватив подол побежала на задний двор. — Ну, я ей покажу!
Возле курятника, сидя перед ушатом, где запаривалась птица, Сорока дощипывала последнюю куру. Руки болели, пеньки впивались в растревоженный ссадины, пальцы от воды размокли и стали похожи на сморщенные пальцы мертвеца. От вони мокрого пера глаза покраснели и сочились слёзы. Неприятно свербило в носу. Но она была довольна собой — успевала в срок — одна лишь кура осталась.