Та что-то возразить хотела — ещё чего! о своей неприятельнице теперь печься — не посмела, поклоном свою послушность выказала. Палашка ту до бани проводила, сама фыркает не хуже, чем кони, которых дворовые уж изловили, порядки свои твердит: что можно, что нельзя, кому как кланяться. Она серьёзно думает, что Сорока будет кланяться? Поклон достанется лишь тому, кому сама захочет его отвесить. Палашка дверью в предбанник раздражённо хлопнула — сама дальше, не под стать ей какой-то чернавке услуживать.
В бане уж Сорока и не помнит, когда в последний раз парилась. Аж до одури разомлела. За стеной шорох заслышался — прислушалась настороженно. Показалось — верно от пережитого воображение разыгралось настолько, что само себе всякое придумывает. Там за стенами детинца ей был известен каждый зловещий пошепт, каждый подход, звук зверя любого знала. А здесь? Всё иное, забытое, что чужим стало. Да и на подворье шумно сейчас было — конюшня вроде и не полыхает, но дотушить нужно, потом завалы разбирать, новую ставить.
Сорока в предбанник вышла, одёжа новая на лавке лежит, как у девок сенных — рубаха не шёлковая конечно, но добротная, с вышивкой, да лентами оттороченная. Знать не показалось — приходил кто-то. Когда рубаху через голову надевала, мурашки по коже побежали от лёгкого колебания воздуха, будто зашёл кто.
Опять? Да что ж это такое?! Насторожилась, как тот конь, глазами выпученными уже ищет, чем бы убийцу садануть — нет никого. Не уж-то показалось? Тихо. Косу плести принялась, а взгляд на накосник упал. Сама думает, как крепить-то его? А возле накосника нож маленький с серебряной рукоятью, а по рукояти алыми рубинами, словно гроздь калины, россыпь. Красивый, княжий али боярский. Нет, женский, на матушкин похож.
Сердце Сороки на миг остановилось, а потом словно на голову ушат ледяной водицы вылили. Нож схватила, да как была простоволосая да босиком из бани выскочила. По сторонам зарится. Опять мятель чёрная своим хвостом мелькнула с чёрного хода. Сорока за травницей. Пока нагнала, та уже у стен детинца была.
— Стой, — по утренней росе бежит. — Погоди, — не дозовётся. Дружинники уже на щитах заворину отодвигают. Той травнице, по олегову указу, разрешения на исход не требуется — в любой момент дня и ночи может войти и выйти. Видит, что не поспевает и надрывно так крикнула, тишь сумрачную возгласом отчаянным пронзила. — Матушка!
Травница в землю вкопалась да, немного промедлив, к Сороке навстречу двинулась. Кровь от лица Сороки отхлынула, губы пухлые дрожат, сиротливым взором ту к себе ведёт, сама на встречу ступает осторожно, словно спугнуть боится счастье своё. Неужели матушка к ней из самой Нави пришла? Может пустили её в Явь, чтоб в беде дочере своей помочь, позволили по калиновому мосту через Смородину пройти? Знать не просто так её Макошь сюда завела под Ярилин день, когда мёртвые в мир живых прийти могут.
— Матушка, — еле слышно пролепетала.
К травнице броситься уж понудилась. Руки тонкие к ней тянет. А та… на шаг отступила, да с лица куколь немного стянула.
Нет, не матушка то, а та, что открылась, уродицой оказалась — лицо всё в ожогах, что не видно её прежней красы женской — кожа жёлтая вся стянутая, а веки без ресниц над глазами нависли, не давая тем полностью открыться. Сорока аж назад попятилась, но не от брезгливости, а от неожиданности — чего чураться здесь, половину своей жизни с дядькой-уродцем прожила. Только оробев поначалу, в разум быстро пришла, к той с поклоном земным вернулась, приложив руку с ножичком к сердцу, а другой низко до земли коснулась.
— Откуда это у тебя? — на руках трепещущих ножичек к той протянула.
— Нет твоей матушки среди живых, — речь свою тихую Сороке открыла. — С того света мёртвые не возвращаются. Забыла, как крад её полыхал? Хотя откуда тебе помнить — тебе ведь пяток лет был, когда она от чемера (болезни живота) затяжелевшая умерла. Истлела давно… — а Сорока голову склонила, с тоской нож разглядывает.
— Это ты пожар устроила?
— Смотрю, не поспеваю. Думала, крик поднять, да пока бы разобрали, что к чему, поздно уж было. А огонь всем враг! — куколь поправила, припоминая, как сама когда-то давно горела, а Сорока тут сразу и смекнула, от чего травница такой сделалась.
— А на лужайке перед речкой? Тоже?
— Ребятки подсобили. Я уж далеко ушла, когда его приметила, смотрю слободские бегут, пищат — они его и спугнули. Осторожна впредь будь, — шепотливо той наказ даёт. — Я не смогу тебе вечно помогать.
Сорока пальцами узоры на рукояти перебирает. Гнёт воспоминаний в груди терзает, что горестным плачем, одиноким и сиротливым на свободу рвётся. Не сдержать их. Волосами своими льняными отирается.
— Как, моя попечительница, величать тебя? — так без ответа Сорока и осталась — той уж и след простыл. — Благодарствую за поминок (памятный дар), — следом за ней добрословие послала.
С нежеланием Сорока на подворье вернулась. А там уж пожарище истлевает, "поджигателя" под завалами сыскали, клянут того, плюют. Села Сорока на лавке в предбаннике, да так в обнимку с ножичком и завалилась.