— Тебе легко говорить — ты вон каждую ночь, даже раненный, по девкам шляешься и забот для тебя нет, а мне к свадьбе готовиться с твоей сестрой. Как повенчают, так и с одной всю жизнь жить придётся, — несмотря на печальный вид голос Мира был шалым. — А с её мачехой Нежданой, та верно уж от всех полюбовниц моих избавится.
Молчит Извор, не говорит, что Любаву свою искать ходит, вот по-темну и возвращается уже какой день, а потом вроде осознал сказанное братом, весь мигом озарился, чуть ли не взревел от восторга. Подпрыгнул, всё же немного поморщившись, да возбудившись по своей горячности, принялся того чествовать да с восторженностью представлять предстоящий молодечник (прототип современного мальчишника, где не возбранялось всякого вида вольности) со срамными играми и ярованием.
— Вот уж где без старших повеселиться можно будет вдоволь. А на ярованиях девок всяких мацать… — пошло сгримасничал.
— Тебе лишь о том один интерес в жизни, — подзуживал Мир, сдержанно посмеиваясь над братом — вот вроде муж уже, а всё уд свой не присытишь.
— Так, то успеть надобно впрок, чтоб с лихвой хватило, пока сам без хомута, а то как жена сварливая будет, потом не разгуляюсь! — шепотливый крик сорвался, что Извор зажал свой рот и унимая смех вломились в клеть, желая сей новостью поделиться со своим кровником.
Прислушиваясь к перебранке двух побратимов, Мир побродил по двору, осмысливая разговор с Зимой. Наклонился над бочкой с водой возле которой недавно с другами-братьями резвился, да и лишь головой в неё занырнул, будто прятался. С долю времени пыл свой внутренний охладил, вскинул голову, крутанул ею пару раз в стороны, локоны свои растрепав, стряхивая с них крупные капли. На отцовские покои смотрит — на утро разговор отложил, чтоб оба с мыслями собрались, да на холодный ум всё обсудили. Труслив ли наместник? Может и мягкотел, но не осуждает за то его сын — права не имеет.
В оконце силуэт Зимы показался. Мир, то видя, улыбкой лёгкой отметил. Рад он был, что и его отец отдушину себе нашёл. Другие может и не видели, но Мир всегда замечал, как отец при ней осанивался, говорил более низко, чем обычно и глаза блеском особенным светиться начинали, и ловил тот её своим взглядом с лёгкой жадностью.
Сейчас Олег тоже глазами ту от себя не отпускал — безотрывно следил за тем, как эта худенькая жена в чёрном мятеле собирает со стола в его одрицкой глиняную посуду, совсем отличную от той, золотой да серебряной, в которой подают ему трапезу. Уже с весны он отказываясь от еды, ел только то, что принесёт ему она. Вот и сегодня Зима принесла ему свою стряпню, хотя отравитель давно найден и мёртв. Олег не отказался от простой снеди, а принял с радостью.
Тихо было. Слышалось потрескивание лучин, с которых иногда в воду в широких плошках, подставленных под светильцы, падали искорки и бесшумно там гасли.
Олег нарушил тишину. Встал оправившись и подступил к Зиме близко. Та, словно не видя и не понимая, продолжала складывать посуду в котомку и сноровисто увильнула в сторону от Олега, понудившегося взять её за руку.
— Я сегодня пришла в последний раз к тебе — ты полностью выздоровел и не нуждаешься более в моей помощи. К тому же твой отравитель найден, — проговорила Зима, поглубже натянув куколь на лицо, чтоб скрыться в нём, не давая пытливому взгляду Олега проникнуть в его черноту.
— Уходишь? — Олег не отводил своих глаз от травницы, которая взяв котомку с лавки, направилась к сеням. — А кто теперь будет готовить для меня?
— Будь более тщательным в выборе нового стряпчего, — замешкалась в дверях. — Грех это, но мне отрадно, что этот пройдоха убит. Он получил по заслугам.
— Жаль только, что я теперь не узнаю, почему он хотел отравить меня, — медленно подошёл к той. — Псы, которым скармливали мою еду, все сдохли. Лишь благодаря тебе я остался в живых. А твоя стряпня мне и прежде была по нраву. Останься, — вплотную приблизился к травнице, повёрнутой к нему спиной. Крепкие мужские руки с нежностью сомкнулись на хрупкий плечах, укрытых чёрным мятелем. Немного промедлив, он ухватился за куколь, и стянул его с женской головы.
Оказавшись без своего покрова, в котором привыкла прятать своё безобразие, Зима угнулась, но мужчина был настойчив — развернув женщину к себе лицом, он поддел подбородок той, наконец, с тщательностью разглядев всё, что было до этого скрыто от него. Он даже не дрогнул от брезгливости, не отвернулся, а лишь покрыл все её шрамы своими робкими поцелуями, смешивая свои скудные слёзы с её обильными. Зарывшись своим лицом в её волосах, он не был в силах сдерживать своего желания обладать этой женщиной, по которой тосковал столько лет, да и не особо пытался обуздать себя.
— Прости меня, Евгеша, — трепетно шептал ей.
— Она погибла много лет назад…
— Прости меня, голуба моя, — вновь покрыл изуродованное огнём лицо поцелуями, а Зима, как бы не хотела, не смела отвести его в сторону — сладостно ей было ощутить вновь его прикосновения. Но стеснение одолело и травница, выкрутившись, х уткнулась в широкую грудь наместника.
— Не нужно…