Окно в кабинете председателя поселкового Совета было распахнуто, с улицы волнами плыл запах свежевспаханной земли, слышалось мерное пыхтенье маневрового на станции. Сонно журчала вода: машинист водокачки открыл кран, и из чугунной трубы лилась широкая струя. У привокзального сквера уже поблескивала на солнце большая лужа. За столом сидели Алексей Евдокимович Офицеров и Осип Никитич Приходько. Приходько вертел в руках потрепанный паспорт и вопросительно смотрел на председателя.
– Документы у него в порядке, и фамилия такая же, как у жены покойного Спиридона Никитича Топтыгина, – говорил Приходько. – Претендует на часть дома, а дом-то наследники покойного давно продали.
– Выходит, парень опоздал, – усмехнулся Алексей Евдокимович. – Был он у меня вчера, грозил в суд подать и все такое… Только кто теперь будет этим заниматься? И концов не найдешь, к тому ж он не прямой наследник.
– А что говорят Корниловы, ну, что дом купили?
– Мишка с братом вывели под ручки за ворота, дали пинка в зад и сказали, чтобы больше и духу его не было тут… Он, понимаешь, заявился к ним выпивши и стал бумажонками трясти, мол, выкатывайтесь из моего дома, ну они его самого и выкатили…
Приходько положил паспорт на краешек стола, полез в карман за папиросами. Был он невысокого роста, широколиц, с короткими черными волосами и маленькими, глубоко посаженными карими глазами. Щеки крепкие, зимой и летом кирпичного цвета. Под гимнастеркой угадывались хорошо натренированные мышцы. По утрам Осип Никитич бегал вокруг территории базы, тренировался в спортивном зале при клубе. В общем, держал себя в форме. У него была привычка: дымя папиросой, то и дело поворачивать ее к себе тлеющим концом и пристально вглядываться в столбик пепла, который он время от времени аккуратно стряхивал в бумажные кулечки.
– Где остановился-то? – поинтересовался Приходько, изучая кончик папиросы. – Два дня спал на вокзале, сунулся к Супроновичу, но Яков Лукич не пустил.
– Пока у бабки Совы, но грозится отсудить часть дома… Да, тут ко мне приходил Григорий Борисович, просил подыскать ему человека, который бы взялся возить на молокозавод бидоны с молоком из окрестных деревень. Он выхлопотал в районе ставку, дали ему и лошадь… Я подослал к нему этого… – Офицеров небрежно раскрыл паспорт, – Чибисова Константина Петровича, так он звонил, мол, сильно сомневается, дескать, не пропойца ли какой?
– Будет пьянствовать – не прописывай, – посоветовал Приходько. – У нас тут своих выпивох хватает. Да и вообще к нему приглядеться стоит.
– Николай Михалев на днях из заключения возвращается… Женка телеграмму получила.
– Про такого не слышал, – заметил Приходько. Офицеров коротко рассказал историю незадачливого шофера, который чуть было машину со взрывчаткой не угробил… И высказал свое мнение, что произошло все это без злого умысла: Михалев мужик тихий, безобидный, когда-то активистом при комсомольской организации был.
– К базе его и близко подпускать не надо, – заявил Приходько.
– Да пойдет шоферить в Шлемовский леспромхоз, – сказал председатель. – Там деньги хорошие на лесоповале зашибают.
– Чибисов, Чибисов, – задумчиво проговорил Приходько, стряхивая пепел в кулек, – И чего эта птичка сюда прилетела? Неужто не понимает, что дом ему вовеки не отсудить, а нам тут с ним, гляжу, хлопот не оберешься…
– Учинит скандал – в двадцать четыре часа выселим, я участкового Прокофьева предупредил, чтобы за ним поглядывал, – сказал Алексей Евдокимович. – Только куда выселять-то? Женка от него к другому ушла, сам Тимашу за рюмкой рассказывал.
В дверь без стука вошел бухгалтер Иван Иванович Добрынин. На носу очки, волосы на затылке взъерошены, брюки на коленях оттопыриваются пузырями.
– Блинов просит двадцать метров кумача, – сказал бухгалтер. – Май на носу, наглядную агитацию наводить требуется.
– Разорит нас завклубом, – поморщился Офицеров, но бумаги подписал.
– Он сам транспаранты малюет? – поинтересовался Осип Никитич.
– Есть у него помощники, – ответил председатель. – Вон Костька Добрынин, – он поднял глаза на бухгалтера, – не только буквы выводит, а и рисует.
– Его в ведомости на оплату нет, – пробурчал Иван Иванович.
– Не повесьте, как прошлый раз, транспарант с призывами на фасаде забегаловки Супроновича, – предупредил Приходько. – Надо же додуматься!
– Плакат мой Костя нарисовал, – с гордостью заметил Добрынин. – Сколько раз проходил мимо, и мне невдомек, что тут что-то неладно.
– А вот Тимаш даже с пьяных глаз заметил, – проговорил Приходько. – И народ потешал, пока я не велел транспарант снять. Что, у нас нет других общественных помещений?
– Пригляжу я за этим делом, – пообещал Офицеров.
Приходько поднялся со стула, пожал руку председателю, и в этот момент зазвонил телефон на стене. Председатель, кивнув бухгалтеру на освободившийся стул, снял трубку, а глазами попросил Приходько задержаться.
– Гляди сам, Григорий Борисович. Показал-то он себя тут не с самой лучшей стороны… – проговорил он в трубку. – От молока, говоришь, пьян не будет?
