– Никак преставился, сердешный? – перекрестился Тимаш, увидев, как Комаринский приложился губами к посинелым губам Веревкина. – Мы с Василием Николаевичем четвертинку и по три кружки… «жигулевского» после баньки приговорили. Вона как вдувает спиртные пары в рот покойничку… Если хоть искра в ём есть – оклемается! Водочный дух и с того света возвернет, сила в ём такая…
– Помолчи, дед, – отдышавшись, заметил фельдшер.
– Такой видный мужчина, – сказала Маня Широкова. – Ему бы жить и жить, вон какой белый да здоровый… был.
– Да рази стал бы я из-за бабы жизни себя лишать? – толковал Тимаш, с пренебрежением поглядывая на Евдокию. – Жизня-то, она одна, а баб на белом свете не сосчитать.
– Уже второй раз бедолага суется в петлю, – заметил Петр Васильевич Корнилов, он один из первых прибежал сюда. – В запрошлом-то годе Моргулевич из петли его вынул.
– Дышит, – поднялся сколен Комаринский. На светлых брюках остались зеленые пятна от травы.
– Видно, на роду ему написано другую смерть принять, – снова встрял Тимаш. – Кому суждено утонуть, тот не повесится.
– И так мужиков в поселке немного, так ишо и в петлю лезут, – вторила ему Широкова.
– Говорю, не желает его господь бог к себе на суд через веревку призывать, – сказал Тимаш. – А может, и фамилия Веревкин ему в этом деле помеха?
– Гляди-ка, глазами заворочал! – обрадованно воскликнула Маня Широкова.
– Вы что же это торопитесь на тот свет, Сидор Савельевич? – нагнулся над ним фельдшер. – Еще успеете.
– У-у, люди-и! – с ненавистью заворочал в орбитах тяжелыми глазами Веревкин. – Сдохнуть и то не дадут!
– Евдокимыч, ты его оштрафуй по крупной, чтобы народ зазря не баламутил, – сказал Тимаш. – А ты, Сидор Савельевич, не так судьбу пытаешь. Попробуй лучше головой в омут.
– Я тебя сейчас оштрафую, – пригрозил Прокофьев.
– Не имеешь такого права, Егор Евдокимович, – нашелся дед Тимаш. – Потому как ты из бани и выпимши, я сам видел, как ты две кружки шарахнул.
– Вот ведь трепло, – проворчал Прокофьев.
Комаринский помог Веревкину подняться, хотел проводить домой, но тот отвел его руку, прислонился спиной к сараю и обвел присутствующих тяжелым мутным взглядом.
– Чего слетелись, как воронье? – с трудом ворочая языком, хрипло произнес он. – Падалью запахло?
– Представление окончилось, господа хорошие, – отвесил всем шутливый поклон. Тимаш.
Народ стал расходиться, остались лишь фельдшер, милиционер и Тимаш.
– Придется акт составить, – глядя на Комаринского, нерешительно проговорил Прокофьев.
– Веревка, что ли, оборвалась? – уже более осмысленно взглянул на милиционера начальник станции.
– Скажи спасибо Ванятке Широкову, – ответил Егор Евдокимович. – Это он тебя из петли вынул.
– В окошко увидел, как ты ногами дрыгаешь, – ввернул дед Тимаш.
– Живой я, – проговорил Веревкин. – Зачем акт?
– На евонную женку и составляй, – сказал Тимаш. – Энто она, стерьва, его до такой жизни довела.
Евдокия стояла в стороне от всех и покусывала ровными белыми зубами зеленый стебелек тимофеевки.
– Чего это я? – будто очнувшись, сказал Веревкин и перевел взгляд на стоявшую на прежнем месте жену. – Глупость все это, абсурд. Затмение… – Он взглянул на Прокофьева: – Можешь так и записать в своем акте о несостоявшемся самоубийстве.
– Сидор Савельевич, ведь ты, коза тебя дери, считай, побывал на том свете… – подошел к нему поближе неугомонный Тимаш. – Скажи, христа ради, как оно там? Открылось что такое тебе? Было какое видение? Может, Петра-ключника у врат рая видел? Али этих тварей хвостатых – упырей, сарданапалов, чертей? Какие они хучь из себя-то?
– На тебя, старого дурака, смахивают, – криво усмехнувшись, сказал Веревкин и, волоча непослушные ноги; пошел к дому. Евдокия двинулась следом.
– Чё это он на меня вскинулся? – удивленно взглянул на Комаринского и Прокофьева Тимаш. – Богомаз Прошка из Климова толковал, что я смахиваю на самого спасителя, Андрей Иванович Абросимов свидетель, предлагал с меня на рождество икону для хотьковской церкви писать… Да я отказался.
– Что же так? – поинтересовался Комаринский.
– Хучь я и не считаю себя великим грешником, но и праведником никогда не был, – солидно заметил Тимаш.
– Из-за Евдокии небось? – ни к кому не обращаясь, произнес Прокофьев.
– Дунька-то с капитаном Кашкелем с воинской базы водит шуры-муры, – хихикнул Тимаш.
– Ты видел? – строго поглядел на него милиционер.
– Люди говорят, – уклончиво ответил дед.
– Мне такой факт неизвестен, – сказал Егор Евдокимович.
– Скажи, Егор, наказуемо по советскому закону, ежели женка мужу изменяет? – спросил Тимаш.
– А если муж жене? – усмехнулся Комаринский.
– Мужика это не касаемо, – заметил Тимаш. – У мужчины другая конституция, он детей не рожает.
– Не знаю я такого закона, – подумав, сказал Прокофьев.
– Что же получается? Раньше за прелюбодейство церковь накладывала епитимью на блудниц, а теперича что? Нет на них никакой управы? Вот ревнивые мужики и лезуть в петлю.
– Уже вечер, а парит… – вытирая пот с лица, сказал Прокофьев.
– Холодненького пивка бы, – вздохнул Комаринский.
