– Беда не по лесу ходит, а по людям, – вздохнула Ефимья Андреевна. – Как-нибудь выдюжим. И то, мы со стариком век свой почти прожили.
Григорий Елисеевич отыскал в комоде машинку, усадил Вадима на табуретку у окна. Бабка обвязала вокруг шеи чистое полотенце, взъерошила темные волосы.
– Чугун в печку поставлю, потом помоешь голову-то.
– Только не наголо, – предупредил мальчишка. Толстая нижняя губа его недовольно отвисла. Не любил Вадим подстригаться и потом не очень-то доверял Дерюгину – обкорнает на смех всему поселку…
– Под бокс тебя или полубокс? – усмехнулся Григорий Елисеевич и выстриг машинкой дорожку от затылка до лба.
Мягкие черные волосы упали на пол, Вадим еще больше насупился, косил глазами, провожая каждую прядь, падавшую на крашеный пол.
– Я же вас просил… – чуть не плача, проговорил он сквозь стиснутые зубы.
– Не обучался я этому делу, – сказал Дерюгин. – Могу только наголо.
Тишину нарушил негромкий мурлыкающий звук. Вадим, напряженно хмуря лоб, прислушивался. Когда захлопали зенитки, он соскользнул с табуретки и, наступая на разбросанные по полу черные пряди, пошел к двери.
– Я же тебя не достриг, дружочек, – сказал вдогонку Дерюгин. Он стоял с машинкой в руке и недоуменно смотрел на мальчишку.
– Стригите своих зенитчиков-мазил, – обернулся с порога Вадим.
Андрей Иванович, глянув на него, хмыкнул, а Ефимья Андреевна, прижав кончик платка к губам, засмеялась. Одна половина головы мальчишки была голая, синеватая, а вторая лохматая, черноволосая.
– Куда ты, Вадик? – сказала она. – Срам на люди-то такому показываться!
– Не надо мне вашей тушенки! – сказал Вадим и с силой захлопнул дверь.
– Всегда так, – вздохнула Ефимья Андреевна. – Услышит самолет – и в лес!
– Зря ты его наголо, – сказал Андрей Иванович. – Обиделся.
– До зимы отрастут, – ответил Григорий Елисеевич и отряхнул с гимнастерки и брюк волосы. – Придет, вы его достригите. – Он пощелкал машинкой. – Хорошо стрижет!
– Ни от Тони, ни от Федора ничего не слыхать, – пригорюнилась Ефимья Андреевна. – Живы ли, родимые?
– Не каркай, мать, – сурово оборвал Андрей Иванович. – Федор двужильный, его не сломаешь. И о женке с детьми позаботится.
– Господи, спаси и помилуй, – повернувшись к иконам, перекрестилась Ефимья Андреевна.
Через Андреевку отходили побывавшие в боях воинские части Красной Армии. Первыми пропылили санитарные обозы; держась за телеги с лежачими, шагали забинтованные бойцы; на автомобильной и лошадиной тяге прогрохотала артиллерия. Красноармейцы с винтовками и карабинами растянулись на всю улицу. Колонну обгоняли черные «эмки», крытые зеленые грузовики. Одиночные «юнкерсы» пикировали на отступавших, тогда колонна распадалась – бойцы укрывались в огородах, под защитой домов, стоя и с колена палили из винтовок по самолету. Командиры протяжными криками «Рота-а, становись!» снова собирали людей в походную колонну. Хмурые лица, расстегнутые воротники гимнастерок, некоторые шли босиком, сапоги болтались на плече или были привязаны к вещмешку.
Подкреплялись прямо на ходу: восседавший на облучке походной кухни белобрысый старшина доставал из большого деревянного ящика банки с консервами и раздавал бойцам. Когда ящик опоражнивался, он швырял его на обочину и огромным кухонным ножом вскрывал другой. Обгонявшая колонну черная «эмка» притормозила возле кухни, из приоткрытой дверцы высунулась голова в фуражке. Старшина выслушал командира, отдал честь, а когда «эмка» укатила, снова стал раздавать белые жестяные банки бойцам.
– Была стрелковая рота – и нету стрелковой роты, – с горечью говорил он. – А покойникам консервы ни к чему.
– Хлебца бы, – попросил кто-то.
– Была рота… – бормотал старшина.
Оставшийся за председателя поселкового Совета бухгалтер Иван Иванович Добрынин собрал мужчин. Заседали прямо на крыльце, мимо тянулся обоз с ранеными, ощутимо пахло йодом и лекарствами. Серое небо притихло, как перед грозой.
– Дело такое, дорогие товарищи, – говорил Иван Иванович, дымя самокруткой. – Уходят наши…
– Бегуть, – ввернул Тимаш. – Драпают, только пятки сверкают! То ли дело мы в германскую кампанию…
– Помолчи, Тимаш! – повел на него сердитыми глазами Абросимов. – Знаем, какой ты был вояка…
– У меня медаль получена! – заерепенился Тимаш. – Самолично главнокомандующий прицепил к груди.
– Где же медаль-то? – поинтересовался Блинов
– Награды я не пропиваю, – с достоинством ответил Тимаш. – Медальку мою в шестнадцатом разбойнички уволокли.
– Дело такое, односельчане, – продолжал Добрынин, – уходить и нам отсюдова или оставаться? Я толковал давеча с полковником, так он сказал, что Андреевку сдадут без боя, а вот в Климове будет сражение. Туда все части и подтягиваются. Электростанцию будем сами взрывать, чтобы, значит, немцам не досталась.. Саперы заминируют, когда уйдет последний эшелон.
– А еще что говорил полковник? – спросил Григорий Борисович.
– Велел уходить в тыл или подаваться в лес, – неторопливо говорил Иван Иванович. – Леса у нас, сами знаете, богатые, там враг не сыщет. Ну и партизанский отряд нужно будет организовать, коли людей подходяще наберется.
