Была успокоена и старобоярская знать. После сокрушительных ударов, обрушившихся на ее голову на полях сражений 1177 года, она была сильно обескровлена. Но, видимо, Всеволод достигал ее покорности и другими средствами: его походы на болгар, мордву и в соседние русские земли обогащали и участвовавшее в них боярство. Примечательно, что в летописании времени Всеволода меняется и отношение к заговору 1174 года: мрачный колорит проклятия, тяготеющий над убийцами Кучковичами и Анбалом в «Повести» о смерти Андрея, в ее передаче летописью отсутствует. Интересным фактом в этом отношении является посвящение церкви на воротах Владимирского детинца (1194–1196) Иоакиму и Анне, напоминающее о Кучковиче Якиме. Всеволод стремился к укреплению гражданского мира в своей земле{322}.
Иначе складывались отношения с горожанами, которые образовали теперь особые дружины — владимирские, переяславские и другие. Мы видели, какой гордостью наполнилось их сознание в итоге бурных событий междукняжия 1175–1176 годов. В колоритном и живом рассказе об этом времени, внесенном в свод 1177 года, «гражаны» владимирские выступают как крупная общественная сила, ясно понимающая свои цели и значение. Они «водная князя прияли к собе»; они смогли устоять в смутное время испытаний: «не вложи бо им Бог страх и не убояшася князя два имуще во власти сей, и их прещенья нивочтоже положиша, за 7 недель безо князя будуще в Володимери граде». Их «правда», за которую они стоят, отлична от старой боярской «правды» Ростова, основанной на подавлении волей старого города его пригородов и Владимира в особенности. Владимирский летописец очень язвительно отмечает, что древность Ростова, его историческое «старшинство», не является ныне основанием для политического господства («не разумеша правды Божия исправити Ростовцы и Суздальци: давнии творящеся старейший…»). Бояре «не хотяху сотворите правды Божья, но «како нам любо, рекоша, такоже створим, Володимерь есть пригород наш…». Это стремление торгово-ремесленного стольного города к политической независимости от Ростова отнюдь не угрожало единству земли. Никаких сепаратистских тенденций мы не чувствуем в выступлениях горожан. Они дорожат целостью и силой Владимирского княжества, но основой этого единства и силы является не господство боярской олигархии, а сильная княжеская власть, поддерживаемая горожанами. Граждане молодого стольного города считают себя находящимися под защитой небесных сил: «Се бо Володимерци прославлени Богомь по всей земьли за их правду, Богови им помагающю». Всеволодов летописец не раз обращается к мысли о том, что даже в тяжких испытаниях не следует предаваться унынию. В связи с этим он повторяет патетическую тираду «Начального свода»: «Да никто же дерзнет рещи, яко ненавидими Богомь есмы. Да не будет. Кого тако любить, яко же ны возлюбил есть и възнесл есть? Никого же…»{323}.
Этот рост политического веса и самосознания горожан и в особенности столичного посада Владимира приходил в противоречие с возрастающей силой княжеской власти, и мы можем наблюдать симптомы этого противоречия, трещину в союзе князя и города.
Мы видели недовольство владимирцев после разгрома рязанцев в 1177 году, когда они, в отличие от князя, были сторонниками крутых мер и искоренения самих инициаторов войны. На следующий год в походе Всеволода на Торжок владимирская дружина вновь проявила эти же настроения. Всеволод не хотел брать город, назначив крупный откуп, но новгородцы не дали его. Тогда дружина сказала князю: «Мы не целовать их приехали; они, княже, Богови лжють и тобе», и с этими словами ударили по Торжку, подвергли его беспощадному разграблению{324}. Затем мы имеем смутное известие, что в связи с большим пожаром 1185 года во Владимире произошло какое-то волнение. Это было, по признанию летописца, «пристраннее и страшнее», чем самый пожар{325}. Как этот пожар, так и второй большой пожар 1193 года начались, по-видимому, из княжеско-епископской части: горел Успенский собор, а княжеский дворец едва отстояли. Можно думать, что это были не случайные бедствия, так как в 1194–1196 годах Всеволод и епископ Иоанн воздвигают стену каменного детинца, наглухо закрывающую княжеско-епископские дворы около соборов от остальной городской территории. С этого времени входом в княжеско-епископскую резиденцию служат единственные ворота. После этого производится вторая серьезная операция, даты которой мы точно не знаем: беспокойный владимирский торг переводится со свободной клязьменской пристани за Волжскими воротами под горой Вознесенского монастыря внутрь среднего города, под непосредственный контроль Всеволодова детинца.
Есть основания думать, что в упрочении своей личной власти Всеволод пошел по стопам Боголюбского, удалив из Владимирской земли его сына Георгия Андреевича и освободив себя от возможных политических осложнений и интриг.
