– Похоже, увлекся я, – нахмурился военком. – Вы просто поверьте, мне знаком их алгоритм принятия решения. Им важно сейчас понять, насколько вы опасны. Дело-то ведёт Северо-Кавказская прокуратура, московского следователя лишь «попросили» провести с вами беседу. Поэтому будет он запанибрата, всячески показывая, что он-то вас понимает, что он на вашей стороне, а всё это пустая формальность. Но вас будут изучать. Очень внимательно. И если поймут, что вы настроены решительно, то могут испугаться. А вам не надо бы их сейчас пугать, нам ещё время нужно пару-тройку встреч организовать. Ладно, что я, действительно, вас учу, вы и сами всё понимаете.
Военком откинулся на диване и осмотрелся кругом:
– Красиво здесь. Хоть и свинья на входе, – улыбнулся он. – Кажется, вы что-то говорили про вкусную еду в этом свинстве?
И пока Алексей оглядывался, подзывая официанта, он расстегнул свой портфель и достал конверт:
– Тут вот… ещё одно дело осталось, – Толмачёв протянул письмо. – Но это, Лёша, вы уж сами потом прочтёте. Это вам лично.
«Здравствуйте. Здравствуйте, Алексей Барышев!
Пишет вам мать солдата срочной службы рядового Барышева, спецназовца ОСН-15.
Трудно писать. А жить ещё труднее. Вот, поздоровалась с вами и всю ночь проплакала… Вы извините меня, я ведь мать. Когда вышла ваша статья, это было, как свет, как ответ на мои молитвы, и я так обрадовалась, что жив мой сыночек, жив вопреки всему. Вы извините, что пишу сумбурно, всё это время собиралась написать вам, но всё не могла. Спасибо вам. Спасибо за честное слово. Спасибо за нечаянную надежду, ведь если бы не вы, я бы уже похоронила своего сына…
Я верующий человек и верю, что это промысел Божий, что не случайно именно вы оказались там, рядом с моим Лёшенькой… Извините за слезы на листе, просто ощущение, будто сыну пишу…
Ты знай, Лёша, что у тебя теперь есть близкие люди в Дегтярске. Знай, что я всегда буду рада тебе. Мы с Лёшенькой будем рады тебе, он ведь обязательно найдётся. Приезжай, если сможешь, сынок.
Военком не угадал. Следователь, пригласивший Барышева в военную прокуратуру, оказался отнюдь не нарочитым простаком, пытающимся втереться в доверие. Одного пристального взгляда, когда он вставал навстречу, было достаточно, чтобы понять – сейчас тебя будут препарировать. Алексей ещё подумал тогда, что с таким взглядом люди не рождаются.
Бледно-голубые глаза следователя были настолько холодны и лишены эмоций, что он сразу вспомнил о профессиональных деформациях. Как у журналистов цинизм, так, видимо, у следователей особый взгляд. Вот только у бледнолицего следователя этот эффект был отточен до болезненного совершенства – он совсем не моргал. Поэтому разговаривать с ним было не просто утомительно, но и даже жутковато. Его взгляд словно утверждал: «Хозяин твоей судьбы здесь я».
«
…Они уже достаточно долго разговаривали, а следователь всё задавал и задавал свои вопросы, но не про статью, а исключительно про самого Алексея, типа: как он очутился на военном аэродроме, кто его сопровождал, как встретился с Яшкиным. Но отчего-то казалось, что ответы он уже знает, и не хуже самого Барышева. Может, от этой его лёгкой, как тень, снисходительной улыбки, с которой он слушал.
– Послушайте, я не пойму цели нашей беседы, – начал раздражаться Алексей.
И по тому, как следователь снова едва заметно улыбнулся, стало ясно, что именно такой реакции от Барышева и добиваются. Признаться, это разозлило ещё больше, но он тут же вспомнил своё интервью с профессором Ворониным.
