С изящнейшим французом-капитаном.
Нептун снял ламинарьев с бороды
И вопросил сурово, громогласно:
– Из десяти бутылок водки ты
Сколь сможешь выпить? Говори, несчастный!
– Тrois, monsieur! – французик отвечал,
Согнувши ножку в pas de deux невинной.
– О, сколь ты слаб! – Нептун пророкотал
И потопил корабль в злой пучине.
Узрел Нептун линейный "Маджестик"
И вопросил у шкипера-британца:
– Из десяти бутылок водки, фрик,
Сколь сможешь выпить? Говори без танцев!
– Аbout five, – британец отвечал
С достоинством спокойным джентльмена.
– О, сколь ты слаб! – опять Нептун вскричал,
И потопил корабль, несомненно.
Узрел Нептун рассейский чахлый челн,
А в ём матрос – измятый, с папиросой…
Нептун пустил к корме поболе волн
И вопросил рассейского матроса:
– Есть у меня десяток пузырей
Прекрасной водки! Молви, не стесняясь:
Ты выкушаешь сколько? Не робей!
– Один-надцать! – сказал матрос, шатаясь.
– Дык как же так?! Кумекаешь цифирь?!
Матрос ответил, пианый да румяный:
– Я завсегда имею свой пузырь!
И вынул шкалик водки из карманов.
Нептун нахмурил брови – что за ферт!
Подуспокоил на море смятенье
И, прикусив слегка соленый шкерт,
Вопрос задал другой, поправ сомненья.
– Есть у меня десяток дочерей.
Скольких попортишь? Молви, не стесняясь!
– Один-надцать! – матрос стоял ровней.
– Дык как же так?! – спросил Нептун, чураясь.
Матрос уже ширинку расчехлял,
Губу кусал нетрезвый сластолюбец!
– А ты мне тожа нравишьсси! – шептал, -
Особливо твой долбаный трезубец!
Встречал послов рассейский царь мордатый.
Отбыли те; царь-батюшка в дарах.
Средь них – дракон: блескучий, точно злато,
О трех прекрасных гордых головах.
Боярский люд драконом любовался;
Вдруг алчный рев потряс поля окрест!
К царю – гонец: "Дракон проголодался!"
Царь-батюшка промолвил: "Что ж он ест?"
"Дык знамо дело, девушек невинных!"
Царь-батюшка державою потряс
И завздыхал вотще печально, длинно:
"Ох, жаль зверушку! Сдохнет он у нас!"
Была Авраму Сара сулена.
Но сгинула кошерность счастья в бездне:
Преставилась аврамова жена,
Скончалась после длительной болезни.
Аврам одежд, как должно, разорвал,
Погоревал положенные сроки.
Жениться вновь надумал – взволновал
Почтеннейшего ребе в синагоге:
– На выданье девиц известно мне
Достаточно для дум да переборов;
Одна другой прелестней да нежней! -
Шептался ребе, отложивши Тору.
– Какие цацы! Цимес мит компот!
Забота, помощь, брачные услады!
Я расстараюсь, подгоню красот,
А ты таки решишь, какую надо!
Аврам поправил черный лапсердак,
Любовно пейсов локоны потрогал:
– Таки бы с астмой, ребе, таки да!
От Сарочки лекарств осталось много!
Марьиванна страстно классу объясняла,
Кто такой Есенин, как стихов писал он…
Вовка-второгодник ржал с последней парты,
Томных школьниц лапал с гиканьем, с азартом.
Марьиванна, топнув пожилой ногою,
Закричала Вовке с гневною тоскою:
– Ты скажи, Владимир, одуревший в доску,
Кто оставил эти дивные наброски:
"И утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку"?!!
Вовка хмыкнул пошло, выдохнул интимно:
– Ептыть, Марьиванна, конечно, Буратино!
"Спокойствие, только спокойствие! – Карлсон кричал,
Врываясь в окошко уютной стокгольмской квартирки.
– Ты знаешь, Малыш, по тебе я немного скучал!"
По комнате ветер витал неспроста, с подковыркой.
Пропеллер ревел, Карлсон лихо летал по оси:
"Я в меру упитан, в расцвете, прекрасен речами!
Давненько здесь не был! Варенья, дружище, неси,
Конфет, колбасы и еще круглый торт со свечами!"
Пропеллер ревел, Карлсон взмахивал толстой рукой:
"А что фрекен Бок? Уползла в телевизор внедряться?
Пи-хо! Ты, Малыш, будто пекарь, испачкан мукой!
Готовишь нам плюшки, чтоб ими смогли баловаться?
Ты белый, как снег! И коленки, и локти, и нос!"
Малыш отвечал, кулачки угрожающе вскинув:
'"Кой чёрт тебя, фея Динь-Динь, то есть, Карлсон, принес?!
Ты сука с пропеллером, Карлсон: пи*дец кокаину!!!"
