«Слесарня, никак?» – мельком подумал Василий, идя по мосткам. Сошёл на берег, огляделся, занятно – стены крепки, башенки стоят по сторонам ворот, угадываются они и далее, ворота зело крепки, кованым железом обиты.
– Князь Ангарский, Вячеслав Андреевич Соколов! – гаркнул один из воинов, и к воеводе подошёл коренастый мужчина с аккуратно постриженной бородой и усами.
– Здравствуй, воевода, Василий Михайлович, – негромко проговорил князь.
– Здравствуй, князь, – воевода склонил голову и торжественно, нараспев начал: – Прибыл я от великого царя Московского, дабы разговор с тобой учинить да… – тут Василий несколько замешкался. Он должен был сказать, что князь Ангарский с людишками своими и со всеми подручными ему людьми обязан находиться под государевою рукою царя и великого князя Алексея Михайловича всея Русии в холопстве. Потому как государь страшен и велик и многим государствам сам государь и обладатель и от его государского ратного бою никто не мог стоять. Но неким чувством он понял, что сказавши так, быть ему осмеянным да выгнанным с Ангары.
– Что «да», Василий Михайлович? – улыбнулся князь Ангарский.
– Разговор учинить да дружбу завесть, – учтиво улыбнулся в ответ воевода.
– Хорошее это дело – дружба. Да, братцы? – князь Соколов оглядел своих воинов. – Но все разговоры будут завтра, а сейчас, Василий Михайлович, прошу вас в баньку – попаритесь да покушаете. А назавтра, как выспитесь хорошенько, буду ждать на разговор.
Сказав это и обменявшись рукопожатиями, князь развернулся и пошёл за ворота. Вскоре за ними скрылся и воевода да сотник его, взявший вещи с бота.
– Глянь-ко, ляпота какая! – в бане Осип показал воеводе кусок зелёного мыла, на котором красовались рифлёные буквицы, складывающиеся в слово «Ангара».
– Воин, а девки? – удивлённо спросил Осип у солдата, принёсшего им шайки, мыло, полотенца, мочала да веники.
– Какие ещё девки? – удивился в свою очередь солдат.
– Растиральщицы, вестимо!
– Нет, растиральщиц у нас нету, – отрезал он и вышел.
– И хмельного ничего не выставили, – почесал голову Осип.
– Будет тебе, а нахлестаю я тебе сам так, что никаких девок не захочешь! – рыкнул воевода.
Переговорить с енисейским воеводой Соколов решил в клубе – недавно построенном здании с большим залом и рядами длинных скамей. Здесь одинаково было удобно проводить собрания поселенцев и ставить спектакли, детские праздники и прочие мероприятия, так необходимые для нормальной жизни, радости общения.
Стол, покрытый красной материей, стоял на сцене, на нём помимо бумаг находилось несколько стеклянных тарелочек с орехами и ягодами, а также небольшие кувшинчики с морсом. Посуда, на взгляд современного человека, была довольно груба и даже корява, но жителям семнадцатого века она очень даже понравилась. Соколов, планируя провести встречу в клубе, преследовал логичную мысль – удивить Беклемишева. Он знал, что его поразили стёкла, тем более в таком количестве и даже в обычных домах, чего ещё не было на Руси. В клубе же, где было необходимо хорошее освещение, в оконных рамах стояли стёкла в человеческих рост, правда, составленные из четырёх отдельных фрагментов.
В ожидании енисейского воеводы шёл разговор о фиктивной родословной названного князя Ангарского.
– А если, допустим, не воевода, а в Москве что-нибудь разведают? – нахмурился Вячеслав.
Соколов не был уверен в том, что его княжеские регалии могут быть законным образом подтверждены.
– Вряд ли, а собственно, неважно, просто нам нужно будет держаться этой линии. Князь – и точка. А наше признание будет зависеть вовсе не от доказательств вашего родства с Рюриковичами, а от политической или экономической заинтересованности Москвы, то есть от её возможной выгоды от сотрудничества с нами, – убеждающе говорил Кабаржицкий.
– Ты уверен, Володя? – спросил его профессор Радек.
– Конечно! Практически все царствовавшие дома Европы имели такие родословные, что выводили свои фамилии чуть ли не от Адама с Евой, – доказывал Владимир.
– Хорошо, я тебя понял, – кивнул Соколов и потянулся за отчётами своих людей – учителей, агротехников, разведки и прочих, чтобы ещё раз пробежаться по ним глазами и окончательно усвоить эту информацию.
– Кстати, Вячеслав Андреевич, даже Ивана Грозного и Петра Великого не сразу в Европе признали. Так что вам поводов для волнения уж точно нет, – добавил Кабаржицкий.
– Ага, наш главный довод в чистоте крови Рюрика – это пушки и порох, – развалясь в кресле, сказал Саляев, поигрывая деревянной свирелькой, что ему подарил один из крестьянских детей в Усолье.
– Значит, чем больше пушек, тем больше я Рюрикович, – подытожил Соколов, рассмеявшись. – Ладно, парни, я по бумагам пробегусь ещё раз.
Через несколько минут дверь отворилась и в зал, оглядевшись, вошёл Матусевич. Заметив сидевшего за столом Вячеслава, он махнул ему рукой и, дождавшись ответного кивка, направился к нему.
– Вячеслав Андреевич, вы дозволите мне присутствовать на ваших переговорах?
