Я открываю рот, признание вертится у меня на языке, но в этот момент золотая рыбка вздрагивает всем телом, совершает нырок и плывет.
– Вот, – говорю я, – с ним все в порядке.
Пяти тысяч лимфоцитов оказывается недостаточно, и доктор Чанс звонит, чтобы сказать – нужно десять. Второй забор донорских лимфоцитов у Анны назначают на то время, когда родители одной девочки из ее группы устраивают гимнастический день рождения для своей дочери. Я разрешаю Анне пойти туда на некоторое время, а потом забираю в больницу прямо из спортзала.
Именинница – карамельная принцесса с белокурыми, как у феечки, волосами, маленькая копия своей матери. Скидывая обувь, чтобы пройти по полу с мягким покрытием, я силюсь вспомнить их имена. Девочку зовут… Мэлори, а ее мать… Моника? Маргарет?
Сразу замечаю Анну – она сидит на батуте, инструктор давит на прыжковое полотно, и малышка подскакивает на нем, как попкорн на сковородке. Ко мне подходит мать именинницы, на лице гирляндой рождественских огней сияет улыбка.
– Вы, наверное, мама Анны? Я Митти, – говорит она. – Как жаль, что ей нужно уходить, но мы, конечно, все понимаем. Это, наверное, здорово – идти туда, куда никому другому не попасть.
– Ну, надеюсь, вам никогда не придется этого делать.
– О, я понимаю. У меня голова кружится даже от подъема на лифте. – Она поворачивается к батуту. – Анна, дорогая! Твоя мама пришла!
Моя дочурка семенит ко мне по мягкому полу. Я тоже хотела сделать такой в гостиной, когда дети были маленькие: оббить упругими панелями стены, пол и потолок для защиты. Но с тем же успехом я могла бы обернуть Кейт в пузырчатую пленку, опасность все равно таилась у нее внутри.
– Что нужно сказать? – намекаю я Анне, и она благодарит маму Мэлори.
– О, не за что. – Митти дает ей небольшой пакетик с угощениями. – Пусть ваш муж звонит нам в любое время. Мы с удовольствием возьмем к себе Анну, пока вы будете в Техасе.
Малышка замирает, наполовину завязав шнурок.
– Митти, что сказала вам Анна? – спрашиваю я.
– Что она уйдет раньше, потому что вас нужно всей семьей проводить в аэропорт. В Хьюстоне начинается какой-то тренинг, и вы не увидитесь с ними, пока не вернетесь из полета.
– Полета?
– На космическом шаттле…
Я ошарашена тем, что Анна могла выдумать такую нелепую историю, а эта женщина в нее поверила.
– Какой из меня астронавт, – говорю я. – Не знаю, почему Анна такое сказала.
Поднимаю дочку на ноги, один шнурок так и остался незавязанным, молча выволакиваю ее из спортивного зала:
– Зачем ты соврала?
Анна хмурит лобик:
– А почему я должна уходить с праздника?
Я страшно разозлилась, и мне не удается с первого раза открыть машину.
– Перестань вести себя как пятилетняя девочка, – с укором говорю я и тут вспоминаю, что Анна именно такая девочка и есть.
– Ну и пекло было, – сообщает Брайан, – серебряный чайник расплавился, пластиковые карандаши погнулись.
Я отрываюсь от чтения газеты.
– С чего началось?
– Хозяева уехали в отпуск, собака и кошка гонялись друг за другом по дому. Они перевернули электрическую плитку. – Он стягивает с себя джинсы, морщится. – У меня ожоги второй степени, а я всего лишь встал на колени на крыше.
Кожа у него красная, в пузырях. Я смотрю, как Брайан мажется неоспорином, накладывает ватные тампоны. Он продолжает болтать, рассказывает что-то про присоединившегося к их компании новичка, которого прозвали Цезарем. Но мои глаза прикованы к колонке с полезными советами в газете.
Что за дура считает такую ерунду своей главной проблемой? Представляю, как она корябает письмо дорогой Абби на хорошей писчей бумаге. Интересно, ощущала ли эта женщина, как у нее внутри ворочается ребенок, как вращаются медленными кругами крошечные ручки и ножки, будто утроба матери – это сфера, на которой нужно аккуратнейшим образом нарисовать карту.
– На чем ты там залипла? – спрашивает Брайан и, подойдя ко мне сзади, читает колонку.
Сама себе не веря, я мотаю головой:
– У женщины разрушилась жизнь из-за резинок для банок с джемом.
– И сливки у нее не взбиваются, – хмыкнув, добавляет Брайан.
– И салат вырос хилый. Боже, как она еще жива?
