— Молодая ты еще, — сказал Пастырь. — Детей тебе нужно. Дело женщины — дети, и не надо думать о мертвых. Потому что ожидание беды всегда страшнее, чем сама беда, а мужу твоему ничто уже не грозит, ничего с ним худого больше уже случиться не может: там он уже. И тебе нужно идти самой с того места, где остановился он, и путь твой, женщина, — дети. Сказал я уже об этом и вновь повторю, чтоб крепче запомнилось. Жить надо, жизнь коротка и путь короток, а печалиться о прошлом — останавливаться в пути. Не дело это для того, кто должен идти дальше. Поняла меня?
Помолчали. Опечалились. Женщина ушла вглубь.
— Давай спать ложиться, — предложил гость, — устал я сегодня, прошел много.
С Я Пастырю довелось встретиться вскоре: хрупким оказалось его христианское воинство, и вновь вернулся он к отцу отдохнуть от поражений.
— Останься!
— Зачем?
— Останься сегодня со мной, не уходи. Они все спят, и Пастырь, и сын. Останься!
— Ладно.
— Садись сюда, поближе ко мне.
— Зачем? Но пусть, да, ладно, села. И все же?
— Ты не понимаешь?
— Понимаю, наверное. Слава богу, не маленькая. Только не нужно же тебе это.
— Нужно.
— Ты уверен? Сынок твой мне о тебе порассказывал как-то, и знаешь, я не совсем уверена…
— А это и проверить можно, — усмехнулся У.
— Изволите говорить пошлости?
— Что ж я, ненормальный, по-твоему? Слишком много вы все обо мне знаете, больше меня знаете, что нужно мне, чего — нет.
— Ты обиделся?
— Я позвал тебя. К чему столько слов? Разве ты не ждала, что я позову?
— Не сейчас, раньше, ждала. Когда мы одни были. Но что же мы — здесь жить будем?
— А чем тебе плохо здесь?
— Пещера твоя — не дом, а так, природа, романтика. А мне дом нужен.
— Дом? У кого сейчас есть дом? У тебя был, а где он, и много ли было радости? Сама к людям не идешь, а со мной — пошла бы?
— С тобой — пойду.
— И что? Огород заведем, стены поставим, сеять что-нибудь будем?
— Ты этого, наверное, не умеешь?
