– А ты как думала? – в тон ей произнес Смирнов. – Я наугад не работаю, изучил что к чему. И сама собирайся. Лишних тряпок не бери, все в Европе купим. Эх, Вера! – Он зажмурился, как сытый кот. – В золото тебя одену. Всего ты достойна. За иконами через неделю приеду.
– Ты так говоришь, будто я уже согласилась, – сказала она.
– А разве нет? – удивился он.
– Я без сестры не уеду.
– Про сестру знаю, – кивнул Смирнов. – Командировку оформляю на вас обеих. Пока это еще возможно. Последний шанс, Вера. Думать нечего.
И все-таки, когда Надя догнала ее посреди Оборотневой пустоши, Вера именно думала. И была так погружена в свои мысли, что даже не спросила сестру, почему та идет с электрички, откуда возвращается. Впрочем, если бы спросила, то Надя не стала бы скрывать: она сама была так поглощена своими чувствами, и чувства ее были так противоречивы, что скрыть этого не смогла бы даже менее искренняя девушка, чем она.
Когда Надя ехала сегодня утром в Москву на свидание с Пашей, то думала, что они останутся в мастерской, где он работает и живет, ведь товарищ его уехал… Но вместо этого Паша неожиданно предложил пойти в казино. И то, что Надя там увидела – нет, не рулетку, не карты, разбросанные по зеленому сукну, а странное, незнакомое выражение Пашиного лица, когда он то выигрывал, то проигрывал, – не давало ей покоя. До сих пор она видела в его глазах такую страсть лишь по отношению к ней и к работе… Что происходило с ним сегодня, когда он впивался взглядом в эту рулетку, в эти карты? Надя не понимала. И ей почему-то было страшно…
Некоторое время сестры шли молча: каждая была погружена в собственные мысли. Возле баньки, стоящей над прудом, Вера вдруг остановилась.
– Что бы ты сказала, если бы я тебе предложила уехать? – спросила она.
– Куда? – не поняла Надя.
– В Берлин. Оттуда в Париж.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Но это невозможно!
– Я тоже так думала, – кивнула Вера. – Но оказывается, пока еще возможно.
– Я не о том, – покачала головой Надя. И твердо добавила: – Для меня это невозможно.
– Надя, послушай… – начала было Вера.
Но твердость уже сменилась в Надином голосе отчаянием.
– Я не хочу этого слышать! – воскликнула она. – Ни за что!
Вера молча смотрела, как сестра бежит через пустошь к парку. Нельзя сказать, чтобы Надина реакция оказалась для нее неожиданной. Пашка, Пашка Кондратьев!.. Вот причина, тут и гадать нечего. Но меньше всего волновала ее сейчас Надина любовь. До девичьих ли глупостей, когда вся жизнь на кону?
Из квартиры Смирнова она сегодня поехала в Главнауку. То есть не сама поехала, а явилась по вызову Хопёра – он позвонил ей накануне в Ангелово.
То, что начальник сообщил сразу же, как только она вошла в кабинет, поразило Веру.
– Теперь, дорогая моя, не прежние времена, – вытирая потную лысину, сказал Хопёр. – Партия наладила новую жизнь. Культурную. Зажиточную, не побоюсь этого слова. На пережитки прошлого нам теперь оглядываться нечего. Мы на широкую дорогу вышли! А на тебя сигналы поступают! – Он встряхнул у Веры перед носом исписанным листом. По корявым строчкам, которые успела разглядеть, она догадалась, что это очередной донос. – Пришли – люди вот тут пишут – в музей, повысить, так сказать, свой культурный уровень. А там иконы! Чисто в церкви какой.
– Церковь закрыта, – напомнила Вера.
– И слава богу. Тьфу, то есть – закрыта и закрыта, – поплевал через плечо Хопёр. – И незачем про нее напоминать. Короче, товарищ Ангелова, иконы убери в складское помещение. От греха подальше. У тебя и так экспонатов хватает, незачем людям глаза мозолить. Поняла? Оформляй их в запасники и убирай с глаз долой.
«Именно сейчас, – потрясенно подумала она. – Как будто нарочно – чтобы никто не заметил, как их увезут…»
К вечеру собралась гроза. Это состояние природы с детства казалось Вере фантасмагорическим, но никакого страха перед ним она не чувствовала. Пожалуй, даже наоборот – в грозу ее всегда тянуло из дому. Она просто физически чувствовала, как покалывают кожу электрические разряды, которыми насыщен воздух, и это соприкосновение с чем-то непонятным манило ее, было ей необходимо.
Она шла одна по аллеям – мимо складского флигеля, мимо пересохшего минерального источника – в дальнюю часть парка… Зачем шла, почему именно туда? В сумерках посверкивали зарницы, усиливая мистическое дыхание природы.
И вдруг Вера услышала нечто, что показалось ей мелодией… Этот необъяснимый звук был так странен, так как-то тревожен, что Вера замерла.
Что это, зачем звучит? Она не знала. Мелькнуло в скрещении аллей что-то вроде светлого пятна. Вере вдруг показалось, что оттуда, из глубины парка, кто-то смотрит на нее любовно и сурово, как… Да, как Ангел на пропавшей иконе; она с детства помнила этот взгляд.
Она замерла, не в силах пошевелиться. Но тут хлынул дождь – сразу, сплошным потоком. Этот холодый поток словно расколдовал ее, вернул способность двигаться.
В дом Вера вбежала, мокрая насквозь. Гремел гром, молнии били в землю. В ту минуту, когда она поднялась на крыльцо, в особняке погас свет – электричество всегда отключали во время грозы.
