– Вера! Как ты можешь? – потрясенно воскликнула Надя. – Ведь немцы в двух шагах! Будут наши раненые.
– Госпиталь можно разместить где угодно! – закричала Вера. – В школе, в сельском клубе! А музей уникален!
Махнув рукой, она бросилась прочь, оставив сестру в полнейшем изумлении.
– Здравствуйте, Надежда Андреевна, – услышала та.
Надя перевела взгляд с убегающей Веры на военного, вышедшего из особняка.
– Здравствуйте, – не узнавая его, кивнула она. – К сожалению, я…
– Фамицкий Семен Борисович, начальник госпиталя. А у вас я здесь бывал еще в годы нэпа. Не помните?
– Нет, – покачала головой Надя. И с горячностью произнесла: – Но это не имеет значения! Семен Борисович, что я могу делать? Мне очень хотелось бы помочь, – добавила она почти жалобно.
Если бы Надя способна была сейчас думать о чем-либо, кроме помощи госпиталю, она, конечно, заметила бы, каким взглядом он встретил ее умоляющий взгляд. Но на посторонние мысли она была сейчас не способна.
– Пойдемте, – сказал Фамицкий.
И Надя пошла с ним в особняк.
Керосиновая лампа горела тускло, чадила. Петька делал уроки при этом слабом свете, Наталья мыла в лохани посуду.
Едва Петька закрыл тетрадь, Авдотья сразу же перестала ворчать, что зря жгут керосин, а достала из-за божницы сложенное треугольником письмо и протянула внуку.
– Баб, сколько раз читал уже! – заныл было тот.
– Еще прочти, – велела Авдотья. – Небось язык не отвалится.
Вздохнув, Петька развернул письмо и стал читать:
– Здравствуйте, дорогие мои мамаша Авдотья Петровна, жена Наталья и сынок Петр! Спешу сообщить, что дела наши идут хорошо. Пока сдерживаем фашистскую гадину, а потом погоним прочь в ее логово».
– Про себя-то ничего и не пишет сыночек, – покачала головой Авдотья. – Все про войну да про войну.
Наталья в сердцах громыхнула мисками в лохани. Ей-то понятно было, почему муж ее отделывается от семьи казенными фразами…
И верно она понимала – совсем другие слова были в письме, которое в ту же самую минуту перечитывала у себя в избе Лушка Анисимова. Ей и вслух не надо было произносить Степановы слова – в самом ее нутре они звучали: «Мысли все об тебе, веселушка моя. И во сне сегодня видел, как ты смеешься. А смех у тебя в глазах, будто рыбки в чистой воде».
– Смех!.. – с досадой проговорила Лушка. – Прям обхохочешься!
Она бросила письмо на стол, но тут же взяла снова, прижала к глазам и заплакала. Было от чего ей плакать, ох было!
Из-за слез Лушка не заметила, как прошел по улице мимо ее дома высокий человек в шинели. Да и никто не заметил его в темноте – ни на улице, ни под окнами кондратьевской избы, к которой подошел он и замер…
– Гаси лампу, Наталья. – Авдотья поморщилась, будто под чьим-то взглядом. – Нечего керосин жечь. И завеску задерни.
Наталья задернула занавеску. Федор отпрянул от окна, прижался к бревнам родного дома, пытаясь унять гулкий стук сердца.
Вера стояла у окна в своей комнате. То есть не в своей, а в той комнатушке во флигеле, которая теперь должна была и комнатой ее стать, и директорским кабинетом. Если, конечно, она еще может считать себя директором музея…
Она смотрела на крыльцо особняка, освещенное тусклым керосиновым фонарем, который пришлось принести со склада из-за того, что отключено было электричество. Смотрела и ждала.
И дождалась.
Когда Федор показался на аллее, которая вела от дальней парковой калитки, Вера отшатнулась от окна и тоже выбежала в парк, быстро пошла к особняку.
Он стоял у окна в директорском кабинете, глядя в темноту. Вера вошла в кабинет без стука и несколько мгновений смотрела на него – на широкие его плечи, на коротко стриженный затылок.
«Поседел ты, Федор Тимофеевич, – подумала она. – А не изменился ничуть. Или это я не изменилась?»
– Проходи. – Федор обернулся. – Прости, Вера. Все я понимаю, что такое для тебя этот музей. Но сейчас здесь будет госпиталь. Пойми.
– Поняла уже, – кивнула Вера. – Экспонаты мы на склад перенесли и в хозяйственный флигель. – Она вдруг поняла, что он ее не слушает, и позвала: – Федя…
Федор поднял на нее взгляд. Тьма стояла в его глазах.
– Думал, все забылось, Вера, – сказал он. – А сюда попал – и заново всколыхнулось. К родительской избе ходил.
– Зашел?
– Нет. Чужой я им. Всем чужой.
– Мне – нет.
Улыбка тронула его губы. На секунду только, но все же.
– Да, в вашем доме чужим себя не чувствую, – кивнул он. – Сам удивляюсь.
– А я не удивляюсь. – Она подошла к нему совсем близко и чуть слышно прознесла: – Федя… Ведь я тебя двадцать лет не видела. Выговорить невозможно – двадцать! А как будто не расставались.
– Ничего удивительного. – Он пожал плечами. – Детство общее, юность.
– Не в том дело. Я… – Она волновалась все больше. – Федя, милый! Я ведь тоже думала, что забыла тебя. А оказалось… Все еще сильнее стало! – Вера вскинула руки ему на плечи и проговорила в самые его губы: – Я люблю тебя. Ну что же ты молчишь? И правильно, и не надо ничего говорить… Война… Но эта ночь – наша!
Вера быстро расстегнула блузку. Но прежде, чем она успела ее снять, Федор взял ее за руку.
– Не надо, Верочка, – сказал он. Голос его звучал спокойно. – Война, не война – какая разница?
