И зачем нужна ему была эта свадьба? С чего он на неё попёрся? И денег-то давали самую малось. Не по чину. Нет, пошёл. Дурень. Точно дурень, потому и пошёл. Ведь вырвал, казалось занозу из сердца. Ан нет. Осталась заноза.
Моим смешным и сладким. Жене и дочкам.
И зачем нужна ему была эта свадьба? С чего он на неё поперся? И денег-то давали самую малось. Не по чину. Нет, пошел. Дурень. Точно дурень, потому и пошел. Ведь вырвал, казалось занозу из сердца. Ан нет. Осталась заноза. Болючая. Как увидел косу черную, ведьмачью, как увидел глаза зеленые, бесовские, как увидел, как летает над коленями точеными молочное кружево, как увидел гибкий стан над пеной юбок, так голову и потерял. И слово себе самому даденное позабыл. Не можно такое плясуну. И пошло, и заиграло бедовое. Давно так Никитка не плясал. Заходился от восторга народ, на его прыжки и пролеты радуясь. Как же, такого знатного плясуна на свадьбу подманили, будет теперь молодоженам счастье. Будет уж. А Никитка плясал, себя не жалея, лишь бы зеленоглазая еще разок глянула. И глянула и приветила, да так, что от поцелуя аж виски заломило. Как и не было этого года разлуки. А был он. Был. И у губ жарких, и у глаз зеленых, и у коленок точеных новый обожатель появился. И ничего, что молодой, да нескладный. А плечи широченные, кисти мосластые, ноги длинные. И глазищи васильковые. Да и не робкий, против знатного плясуна в круг вышел. Сам со временем таким стал бы. Не станет.
То ли былое в голову взошло, то ли пива лишнего выпил Никитка, кто теперь разберет. Да только как увидел нежность душевную в зеленом том взоре, навстречу васильковому брошенном, душа взыграла. Дуром он на мальчонку полез. За что и получил, да обидно так. Нос знатному плясуну своротил отрок. Никитке бы на пользу все себе развернуть, плясуна нового по плечу похлопать, пива с ним выпить… Еще бы и друзьями расстались. Нет. Швырнула дурь вперед. Обошел неумелую защиту костлявый кулак плясуна, да вовремя в сердце ткнулось что-то. Придержал руку, а то разлетелась бы голова синеглазого брызгами кровавыми. А так несильно, в общем-то, в висок и тюкнул. Для плясуна несильно. Был бы супротивник поопытней, увел бы он голову в сторону от удара. Поболела бы день-другой башка-то. А этот столбом стоял, не шелохнулся. Косточка тонкая и хрустнула. Да громко так. Опямятует ли?
До сих пор в глазах стоял полный непонимания взгляд матери мальчонки покалеченного. И кем? Плясуном. Защитником. От нечисти Хранителем.
И отвращение в глазах зеленых.
И голос старосты в ушах.
— Мы на тебя, Никитка, зла не держим. Гаркушка сам супротив тебя в круг встал. Но и понимания к тебе проявить не можем. Зачем же так мальчонку-то? Так что ныне кровник ты нам. И нет тебе в земле нашей ни еды, ни воды.
И свой хрип.
— Виру возьмите.
— А кому ты виру давать будешь? Матери? Так один он у неё. Был. Кормилец. Марьянке? Так та с тобой сама скорее в круг встанет. А обществу? Ты и так всем пользу несешь. Нес. Ты лучше к Кошачьей Голове сходи. Опять там вроде не ладно. Вернешься, считай отдал виру, не вернешься, знать ушел от тебя за кривду твою ангел-хранитель.
— Не возвращался еще никто из-под Кошачьей Головы.
— Или страшно стало? Раньше надо было бояться, плясун, когда Марьянкиного двоюродного словно нечисть насмерть бил.
Двоюродного. Родича. За честь семьи мальчонка встал. Не за взгляд любимой. Дурак ты, плясун Никитка.
Сахсат широкой горстью смахнул пот со лба, поправил заплечный мешок, хлопнул по укутанному в кожу лезвию верной секиры и подступил к скале. До места, указанного в старой карте, осталось недалеко. Гораздо меньше дневного перехода. До ночи он будет там. Поспит. Отдохнет. Дождется нужного времени и найдет того, кто, силу и свирепость его преодолев, изгонит страшную болезнь его. Сахсат ни о чем не жалел. Воины его семьи никогда ни о чем не жалеют. Все в ладони Великого.
Решит — и будет у Сахсата новый дворец на берегу Океана.
Решит — и опять поведет он в бой броненосную пехоту Императора
Решит — и вновь Мудрейшие склонят слух к его советам.
Но это если решит.
Ни о чем не жалел Неистовый. Тревожила сердце его лишь мысль о дочке от белокожей наложницы, столь же ласковой, как её мать, что так отличалась от свирепых женщин Островов. Но дитя в хороших руках. Мать Императора, увидев любовь отважного воина к полукровке, взяла её под свою руку. А то пропала бы сирота. Сирота. Ведь вычеркнут Сахсат из скрижалей живущих.
Раз в пять лет присылает народ Островов величайших воинов ко двору Императора, дабы насладили они взор его своим воинским умением. Велика была слава Сахсата, четвертым сидел по правую руку Повелителя. И как всякий значимый, имел он недоброжелателей. Сейчас уже не узнать, кто заронил в голову Императора мысль, что могуч Сахсат, как десять величайших. И пора дворцовому лекарю нанести новый узор на его клыки. Хороший случай проверить боевое умение воина.
Только не для потешных боев оказалось то умение. Была одна беда у Сахсата, которой он боялся. После раны в голову снисходила на него в битве священная ярость. Страшным же было то, что гнев его мог обратиться как на врага, так и на соратника. Не ведал Неистовый в бою между ними разницы.