Первый подобрал отлетевшего в его сторону и не подающего никаких признаков жизни ушастого и тут же увидел, что шкурка у него на груди разорвана и пропитана кровью. Он перевел не менее озадаченный взгляд на мохнатых. Если ушастый повелся на уловку мира, почему они не воспользовались легкой добычей?
И тут его осенило. На этот раз мир превзошел самого себя. Подключив к своей неизменной изобретательности острую наблюдательность.
Их зверьки приняли Лилит с самой первой встречи. Лохматые вообще повсюду следовали за ней по пятам, с удовольствием включаясь в любые ее мероприятия. Они даже в поток за ней — у Первого не было никаких иллюзий в отношении их предпочтений — увязывались, смешно копируя ее движения.
Сколько уже дней они наблюдали, как Лилит приносила все свои находки к потоку …
Сколько уже вечеров Лилит первым делом хваталась за оранжевые плоды …
Сколько уже раз она наотрез отказывалась разнообразить свою растительную пищу животной …
Мир решил не в новую пищевую цепочку включить их всех, а окончательно разорвать именно ту, к которой его собственный создатель подводил свою первородную — чрезмерно, как выяснилось, терпеливо.
Проще и быстрее всего было переубедить ее внушением. Особенно в ответ на откровенную манипуляцию его окончательно зарвавшегося творения. Но в памяти Первого еще прочно сидел категорический запрет Творца на вторжение в постороннее сознание. Запрет, который тот неизменно подтверждал собственным примером.
И с миром до сих пор наиболее результативными оказывались неожиданные, асимметричные ответы на все его выпады.
А с Лилит, наоборот, лучше действовать ее же тактикой — дав ей заодно понять, что он оценил все ее предыдущие предложения.
Уже надорванная шкурка стащилась с ушастого легко. В расправленном виде она оказалась куда больше, чем когда в нее был завернут ее хозяин. Так, пожалуй, десятка таких хватит, подумал Первый, чтобы и Лилит надежно завернуть, когда наступит холод.
Под шкуркой обнаружилась мягкая, но пружинистая масса, довольно прочно сидящая на прочном каркасе. Первый протянул ее Лилит — тем самым жестом, который был заложен во всех первородных для обеспечения их совместного выживания.
Лилит подозрительно покосилась на подношение, потерявшее какое бы то ни было сходство с ушастым. По лицу ее скользнула тень нерешительности, тут же согнанная гримасой отвращения — и она снова отчаянно замотала головой.
В арсенале Первого не осталось ничего, кроме немыслимого мысленного воздействия — и личного примера. Шумно выдохнув, он поднес бывшего ушастого к лицу, зажмурился и впился в него зубами.
По настоянию Лилит он уже пробовал несколько плодов — чтобы не допустить насилия, к которому она норовила прибегнуть, пытаясь впихнуть ему в рот особо понравившиеся ей виды пищи. Ни один из них ему не понравился. То приторно-сладкие, то остро-терпкие, они еще и отвратительно хрустели. В пище у него не было жизненной необходимости, поэтому он даже не испытывал удовольствия от насыщения — только челюсти ныли. Особенно после оранжевого монстра.
Эта масса тоже сопротивлялась — ее пришлось вырывать зубами, как будто в ней все еще теплилась отчаянно защищающаяся жизнь. Зато потом она словно уступала — обмякала и переставала противиться. Как Лилит в потоке, когда он наконец поймал ее и крепко сжал, не давая больше вырываться. Как и тогда, у него прямо кровь быстрее по жилам побежала, захлестывая его азартом — таким же острым, как тот, который он расслышал в голосах лохматых, когда они погнались за тем первым ушастым.
Он отдал им остатки этого — они-то не отказались! — и с того момента у него с ними установилась своя, независимая от Лилит, связь.
Лилит отвернулась от них и нарочито громко захрустела каким-то плодом. Наверняка оранжевым.
Шкурка ушастого к концу следующего дня скукожилась и одеревенела. Нет, снаружи она оставалась такой же шелковистой, а вот прилипшие к ее внутренней поверхности кусочки мягкой массы затвердели и сжались в жесткий, колючий панцирь.
Казалось, что его асимметричный ответ взбалмошному миру закончился полной неудачей.
В последующие дни она обернулась полным изменением их с Лилит отношений с ним.
Однажды они забрели в почти непроходимые заросли. Лохматые теперь всегда держались возле Первого, а он пошел впереди Лилит, чтобы хоть как-то прокладывать ей дорогу. Вдруг лохматые насторожились — припали к земле и вытянули вверх головы, подергивая носами. Затем они осторожно и бесшумно двинулись вперед, то и дело оглядываясь на Первого.
Он пошел за ними, шикнув на вопросы Лилит. Лохматые привели их к огромному дереву, корням которого было явно тесно под землей — местами они выходили на поверхность, извиваясь, накладываясь друг на друга, сплетаясь в петли и узлы.
В одном из сплетений сидел ушастый.
Увидев их, он задергался на месте, но в воздух не взвился — и лохматые тоже не бросились на него, замерев все же наготове и подозрительно его разглядывая.
