— Ну, зачем же вносить нарушения в систему, если это можно сделать чужими руками? — просочился яд из змеиной улыбки в тон Второго. — Тебя задело, что я настолько глубоко понимаю Творца, что могу выступать от его имени? Ты решил выставить и меня, и его в моем лице самозванцами перед какими-то первородными? Ты заронил в них зерно сомнения, чтобы оно проросло в моем мире? Чтобы он закончился неудачей? Чтобы ты продолжал оставаться Первым?
— Так вот в чем дело … — присвистнув, протянул Первый, склонив голову к плечу. — Вот теперь мы, похоже, до сути добрались — во всех вопросах: и о подлости, и о зависти. Ты, как я посмотрю, с большим знанием дела о них говоришь — так, может, подскажешь, откуда в моем мире искажения проекта взялись? И всякий раз прямо после того, как я отчет сдавал, и именно в тех местах, которые в этом отчете описывались. Кроме тебя, по-моему, их никто не читал?
Какое-то время Второй молча смотрел на него, нахмурившись и поджав губы.
— Оставь свои домыслы в том хаосе, который зафиксировали эти твои отчеты, — добросил он наконец вопросы Первого небрежным взмахом руки, и вновь так и не ответив на них. — Им там как раз самое место. У нас до сих пор не приветствуется вмешательство в миры даже со стороны их владельцев — не говоря уже о посторонних. К каковым тебя не отнесешь — ни для макета твоего мира, ни для созданного по твоим эскизам первородного.
— Макет — это отражение мира, которое просто в глаза умеющему смотреть бросается, — снова попытался Первый отвести удар от Евы. — И ничейная, между прочим, территория — а ты там их в открытую дрессировал …
— Но ты просчитался, — продолжил Второй, выпрямившись в оскомину уже Первому набившую величественную позу. — Ты останешься ни с чем. Работа с первородными уже проведена, и этот урок они уже усвоили. Твое … наваждение объявлено им испытанием их веры — которое они не прошли. В результате чего и были низвергнуты в твой неприветливый мир — насколько я помню, там сейчас особо некомфортно?
— И что дальше? — с трудом выдавил из себя Первый сквозь крепко стиснутые зубы.
— Там — тяжким трудом и ежедневным покаянием — им придется заслужить прощение. — Второй прищурился. — Любое твое обращение к ним объявлено последним испытанием глубины их раскаяния. Лишь стойко неподдающиеся искушению и прожившие праведную жизнь будут возвращены в лучший мир — в нем к тому времени уже как раз исчезнут все следы твоего присутствия.
Первый молчал, лихорадочно соображая. Спорить с решением Творца уже бесполезно. Пути воздействия на Адама с Евой ему тоже перекрыли. Но у него все еще оставалось промежуточное звено …
— И кто же будет оценивать степень их очищения в моем мире? — задал он практически самый важный вопрос с нарочито насмешливым пренебрежением.
— Единственный истинный и непоколебимы последователь Творца, — умудрился Второй совместить высокомерно вскинутые брови с плотоядной усмешкой, обнажившей все его ровные — один к одному — зубы. — Я.
По дороге в свой мир Первый никак не мог придумать, каким образом сообщить Лилит о незваных соседях. Чтобы собраться с мыслями, он остановился на идеальной планете. Идеально правильной. Идеально безжизненной, идеально равнодушной. И с идеальной невозмутимостью ожидающей своего часа. Момента очищения — и своего, и своих назначенных обитателей — от его влияния.
Значит, эти безмозглые марионетки Второго будут отравлять им с Лилит всю жизнь? И если несомненно преуспеют в этом, их переведут в этот образцово-показательный мир? Его же собственными руками созданный? Когда он отрывал драгоценное время от своего? От Лилит в нем?
Ага, сейчас. Пусть своих праведников назад в макет забирают. Или прямо к себе в башню — похоже, там только таким место и осталось. Главное, чтобы подальше от них с Лилит.
Взлетев с планеты-призрака, Первый примерился, быстро произведя в уме расчеты … и разнес идеальный мир Второго вдребезги.
Направив некоторые самые мелкие его части к своему — будут Лилит ее падающие звезды.
На всю жизнь хватит.
Я боялась перевести дыхание до самого конца.
До того самого момента, когда мой ангел подписал контракт, предоставляющий ему работу в чрезвычайно перспективном новом отделе.
Да еще и не подотчетном внештатникам.
Что гарантировало ему определенную неприкосновенность.
Как я надеялась.
И намеревалась сделать ее определенность всеобъемлющей.
Особенно после того, когда узнала, в какой разнос он пошел во время нашей последней — и не такой уж долгой на самом деле — разлуки.
Предложенная Винни версия моего похищения прямо с церемонии распределения сразу показалась мне совсем не убедительной. У меня тогда, правда, голова совсем кругом шла — когда выяснилось, что ангельские элиты ничем от земных не отличаются, если речь о жизни их обычных сограждан заходит. Что уж говорить об их отношении к злостным нарушителям установленных ими правил.
