Очень скоро Первому показалось, что он действительно совершил путешествие во времени — Малыш загонял его так, как это удавалось лишь его миру на самой заре их знакомства.
Во-первых, он уже начал бегать — причем, в направлении исключительно от Первого, и размеры позволяли ему скрываться из вида среди вновь буйной растительности буквально через пару шагов.
Первому же приходилось заглядывать под каждый куст в радиусе доброго их десятка, поскольку уже научившись бегать, Малыш еще не разучился ползать.
Во-вторых, он категорически отказывался есть питательную животную пищу — точь-в-точь, как Лилит в самом начале — и постоянно требовал только самые сочные плоды.
В результате, Первому приходилось впихивать животную пищу в них — причем, измельчив ее перед этим, чтобы Малыш ее не заметил.
В-третьих, он изъяснялся какими-то нечленораздельными звуками — еще хуже, чем Лилит до встречи с Первым — и очень злился, когда Первый начинал его переспрашивать.
Чтобы уши от этого крика не закладывало, Первому приходилось постоянно консультироваться с Лилит. Она почему-то не только прекрасно понимала Малыша, но и отвечала ему в том же шипящем, свистящем и чмокающем стиле.
Первый же категорически отказался от такой деградации в процессе развития и упорно продолжал разговаривать с Малышом развернутыми и лексически богатыми фразами — при этом, тот внимательно слушал его и довольно адекватно реагировал.
Большей частью.
Кроме того, Малыш отлично ладил со всей их живностью — снова так же, как Лилит — сколько он ни таскал их за уши и хвосты, ни один из ни зубами на него не клацнул, ни рогом не боднул.
Первый, правда, считал своим долгом — на всякий случай — находиться рядом, всем своим видом демонстрируя мыслимые и немыслимые кары любому возмутившемуся чрезмерным дружелюбием Малыша.
Но такая терпимость к нему всей живности навела Первого на заманчивую мысль.
В конце концов, развития требовала не только речь Малыша — пора было расширять его кругозор.
Что вполне соответствовало обещанию Первого покидать Лилит только в случае жизненно важной необходимости.
Он отправился с Малышом на прогулку по окрестностям. На скакуне, чтобы не застревать у каждого куста в его поисках.
Сначала Малыш таращился во все стороны, приоткрыв рот — но все же любопытство Лилит передалось ему в крайне урезанном виде, и скоро он потерял интерес ко всему многообразию цветов, звуков и запахов вокруг себя, начал ерзать, прятать лицо на груди Первого и тыкать пальцем ему за спину.
Пришлось возвращаться — пока снова уши не заложило.
Вторая прогулка оказалась еще короче.
Все последующие Первый совершил один.
Когда Малыш засыпал днем.
Поэтому были они очень непродолжительными — даже без скакуна, в полете — только чтобы дух себе поднять видом испытаний Адама.
Тогда-то он и узнал, что у того с Евой свой Малыш появился.
И пришлось Первому не наслаждаться деяниями своего мира, а снова с ним ругаться.
Так же, как и сам Первый, Адам перестал отлучаться из имитации макета — но вовсе не для того, чтобы проводить больше времени с Евой.
По всей видимости, он либо решил, что перенес уже достаточное количество испытаний, либо счел пищу недостаточной за них платой. При этом, от самой пищи он, конечно же, не отказался — и ежедневно отсылал за ней Еву.
С их Малышом.
Сначала Первый думал, что она — прямо, как Лилит — просто не может выпустить из рук крохотное создание, но однажды застал в имитации макета сцену, в которой Ева робко протягивала его Адаму, бормоча, что без него она справится быстрее — в ответ на что Адам резко оттолкнул протянутую ему ношу.
— Чужой — убери прочь! — прошипел он сквозь зубы.
Какое странное имя, удивленно вскинул брови Первый.
С занятыми младенцем руками Ева действительно не могла много плодов собрать, и мало того, что ей за ними много раз ходить приходилось, так они все еще вдруг оказались спрятанными в густой листве деревьев — спасибо, хоть мир их прямо ей на голову не сбрасывал!
Ну, ты вообще озверел! — возмутился Первый, мысленно обращаясь к нему. С этим трутнем я еще понимаю — и даже всецело одобряю! — но ее-то за что?
Мир оставался непреклонен: когда Первый взлетел на ближайшее дерево и потряс его ветви, плоды держались на них, как приклеенные. Когда же он начал срывать их и бросать на землю, они тут же раскатывались в разные стороны, скрываясь в густой траве.
Из зарослей показалась Ева, крепко прижимая к себе своего детеныша и оглядываясь по сторонам с выражением полного отчаяния на лице.
И что ты творишь? — продолжил Первый все также мысленно. Я ведь ей рассказывал о тебе, и ты ей понравился — слово даю! — это ей потом с три короба наврали. Ты хочешь доказать ей, что они были правы?
С десяток плодов выкатилось из травы прямо под ноги Еве — она ахнула, схватила, сколько в руку вместилось, и стремглав бросилась назад.
Остальные плоды тут же снова буквально сдуло назад в их укрытия.
Ну, ты же видишь, как у них все устроено! — усилил Первый мысленный нажим. Я этого тоже не понимаю, но лишать его пищи — сначала она с голоду умрет. А с детенышем ее что будет? Он тебе что сделал?
