Так, чтобы уверенно и ненавязчиво — без равнодушия Макса, но и без неистовости моего ненормального наставника — довести своего человека до счастливого конца и передать его потом в надежные руки соответствующих специалистов.
Так, чтобы — обеспечив беспрепятственное и бесперебойное продвижение своего человека к поставленной перед ним цели — оставить себе время на любимое земное увлечение, которое и научило меня, что у настоящего специалиста дело всегда так поставлено, что и без него все работает.
И, главное, так, чтобы не приходилось встречать каждый день в полной боевой готовности разгребать проблемы, возникшие на пустом месте из-за чьей-то узколобости и неуживчивости.
Это я не только о своем склочном наставнике. Мне всегда казалось, что они с Мариной потому и не выносят друг друга, что похожи, как копии одного и то же файла. И хоть Марина всегда рвалась в бой за человечество, угнетаемое, с ее точки зрения, ангелами, а мой наставник, наоборот, отстаивал последних, до понимания которых люди, по его словам, еще не доросли, их обоих в этой схватке привлекала не победа, а постоянные атаки, грохот обвинений, взрывы негодования — видимость врага для поддержания боевого духа, одним словом.
И никаких авторитетов для обоих никогда не существовало. Что уж о Стасе говорить, который к Марине первой мчится доложить об изменении ситуации у нас наверху — помню я Маринино выступление, когда к нам выездная ангельская комиссия пожаловала в ответ на ее сведение Стаса и Макса в одну команду. Она не рядовым ангелам — руководителям подразделений условия ставить начала, когда те предложили вернуть ей хранителя, чтобы ее же безопасность обеспечить.
У моего наставника тоже нервный зуд появлялся, если ему хоть какое-то время не удавалось очередное коленце руководству выкинуть. И не Макс, вроде, от темной природы которого ничего, кроме действий в пику нашим законам, ожидать не приходится. Так он еще и — получив вполне ожидаемую и справедливую выволочку — всякий раз возмущался нарушением своих прав и ограничением инициативы.
Он и меня постоянно клевал, потому что я нарываться вместе с ним отказывался. В оруженосцы к нему — еще ладно, но его скандальная репутация мне и даром не нужна была. Нет, в случае прямого нападения — когда Макс попытался мою Галю с пути к светлому бессмертию сбить — я, конечно, отбивался любыми способами и наставнику своему до сих пор за помощь признателен. Но после того случая — особенно после того случая! — переговоры и компромисс стали казаться мне куда более надежным способом найти взаимопонимание и ужиться с кем угодно.
У меня и Дара с Аленкой даже наблюдателей на свою сторону перетащить смогли — тех самых наблюдателей, которые обязаны были собирать весь возможный негатив о девочках и которые, вместо этого, выступили свидетелями в их защиту, когда их руководство потребовало полного уничтожения наших детей.
И теперь, когда этот главный кошмар двух последних десятков лет моей жизни на земле подошел к концу, когда наше сообщество официально признало ущербность позиции наблюдателей и отвергло ее, мне предлагают и против этого выступить? Ради чего? Отвергнуть запоздалое, но все же пришедшее понимание, отвернуться от неожиданной поддержки, отбросить протянутую руку помощи — ради кого?
Я обычно не реагировал на подначки о своем очеловечивании, но они меня задевали. Мне было бы неприятно такое сравнение, даже если бы я только с Галей и своими земными сотрудниками общался. Они все жили своей маленькой жизнью, и ничего за ее пределами их не интересовало — близко к сердцу они принимали только дела семьи и друзей. Во всем же остальном мире — даже на соседней улице — могли происходить катастрофы и самые зверские преступления. Как правило, они даже слушать о них не хотели — чтобы крепче спать, как они выражались, а если и слушали, то с удовлетворением от сравнения — правильно, мол, жить нужно, вот у них такого нет и быть не может.
Марина среди всех знакомых мне людей была тем редким исключением, которое только подчеркивало правило.
Но дело в том, что мне — большей частью для операций Стаса — пришлось познакомиться с куда большим количеством представителей человеческого рода. И с куда большим количеством катастроф и преступлений. Которые избегали обычно широкой огласки, но от этого не становились менее разрушительными. И которые провоцировались, организовывались и совершались самим людьми.
Раньше я отнес бы человеческую низость и кровожадность на счет влияния темных, но познакомившись с ее масштабами, понял, что всего их штата просто недостаточно для такого объяснения. В природе самих людей было не только радоваться в глубине души несчастьям других, которые их собственную жизнь делали в их глазах успешнее и значительнее, но и испытывать буквально животную ненависть к тем, кто превзошел их — причем, исключительно в достатке, признании или власти. Превосходство в знаниях или душевных качествах вызывало у них мгновенное подозрение в обмане.
