И подошла она к изучению липкой паутины взаимоотношений, в которой барахтались ярые поборники чистоты и светлости помыслов и втянутые ими туда люди, умно и осмотрительно. Она внимательно наблюдала за ними в различных жизненных ситуациях и изредка искусно подводила Олега в разговоре к воспоминаниям о его детстве. Став по младенческой наивности первой жертвой в умело расставленных сетях хранителей, тот бы, наверно, и до сих пор на них молился, если бы Дара и ему не раскрыла глаза на все их хитроумные комбинации.
Но периферийные раскопки не открыли ей пути к сути загадки, и Дара обратилась к другим свидетелям ее зарождения — более внимательным и более беспристрастным. Которые с точки зрения хранителей таковыми, разумеется, не являлись — стоило Даре один раз подойти у них на глазах к Марине, как они мгновенно вспомнили о своих защищающих или, вернее, ограждающих обязанностях.
Игорю впоследствии вообще, насколько я понял, было запрещено приближаться к главному источнику раздражения его отца. Чтобы избавить Дару от подобного давления, я предпочел оставлять их с Мариной наедине — доступ к основным положениям любого их разговора продолжал оставаться для меня открытым в ее мыслях, а мое в нем неучастие лишало Тошу каких-либо оснований для обвинения меня в подстрекательстве.
Но согласиться с ее правом на какую бы то ни было часть жизни, не подвластную его полному контролю, он явно не собирался. И я ответственно заявляю, что все долгие годы моего приспосабливания к его интересам и потакания любому его самодурству стоили выражения его лица в тот момент, когда я пошел, как всегда, навстречу его просьбе. Сообщив ему, что та, которую он самонадеянно считал безоговорочно своей дочерью, подозревает его в тайной страсти к жене его ближайшего соратника.
Вместо того чтобы немедленно приступить к анализу собственных просчетов и восстановлению в глазах Дары своего доброго имени, он вновь, по сложившейся уже привычке, принялся оглядываться в поиске рук, которые развели бы огонь под ее уже остывающей привязанностью к нему. Я допускаю, что в это трудно поверить, но он попросил меня — меня! — развеять ее сомнения и выдать его профессионально-добросовестное отношение к ее матери и ревниво-собственническое к ней самой за глубокие и искренние чувства.
После моего решительного и первого за все это время отказа светлые мгновенно вернулись к привычной мысли о том, что, даже оказавшись с ними по одну сторону баррикады и простояв там не один год, любой из нас видит свою главную цель исключительно в подрыве их позиций. В результате чего они тут же забыли о собственных разногласиях и объявили всеобщую мобилизацию, выставив, как всегда, на передний край других.
Как им удалось склонить к лжесвидетельству Марину, я могу только догадываться, но без игры на ее чисто человеческой слабости к Татьяне там явно не обошлось. Хотя в ее случае речь скорее шла не о извращении фактов, а о сокрытии существенной, принципиальной их части. Какое-то время я просто видеть ее не мог, обнаружив в голове Дары вложенные туда ею воспоминания, в которых не было и следа меня. И в образовавшиеся пробелы в предыстории ее появления на свет Дара затем сама, разумеется, вписала единственного представленного там спутника ее матери.
А вот он — светлый, принципиальный, человеко- и правдолюбивый — не погнушался пойти на прямой подлог и психологическое давление. У него тоже вдруг обнаружилась душераздирающая история скорбного детства, одинокого отрочества и героического строительства своей жизни исключительно своими же силами. Снабженная фальшивыми вещественными доказательствами и оглашенная Даре в присутствии ее легковерной, слезливой, сентиментальной матери. Я буду весьма признателен любому представителю белокрылого большинства, который объяснит мне коренное отличие между подобным введением в заблуждение объекта его хранителем от неизменно подвергаемых самой уничижительной критике методов воздействия на наших.
Вряд ли стоит удивляться тому, что Дара оказалась не в силах сопротивляться такой массированной атаке. Особенно, если учесть тот факт, что заботливые хранители с готовностью подсунули ей — на сей раз руками Олега — новый предмет интереса взамен признанного нежелательным. Увлечение Дары генетикой прошло у меня на глазах в самом прямом смысле слова, поскольку примерно в то время у меня вновь появилась возможность более-менее регулярно встречаться с ней в видимости.
Марина оказалась единственным участником заговора против моей дочери, у которого откровенный, пусть даже и вынужденный, обман вызвал хоть какое-то чувство неловкости. И однажды, в дождливый, холодный день, когда детям вновь понадобилось средство передвижения, а у хранителей уже осел всплеск бурной заботливости, она мгновенно вспомнила обо мне, без колебаний предоставив мне возможность возобновить общение с Дарой. Несмотря на то, что в последнее время я свел все свои встречи с ней к самому необходимому, строго деловому минимуму.