Сказать, что я был в шоке — это ничего не сказать. Я не знал, как Дара воспримет появление брата или сестры, и боялся, что это появление оттолкнет ее от меня — понятно, в чью сторону. Я не знал, появится ли у нас второй наблюдатель или первого двойными обязанностями нагрузят, и боялся, что в случае подхода подкрепления он снова ожесточится. Я не знал, как отнесутся у нас к рождению второго ангельского ребенка у ничего не подозревающей Гали, и боялся, что меня на одну доску с Максом поставят — все, и в первую очередь Анатолий.
Я не знал, каким образом мне удастся нас всех прокормить, когда Галя в декрет уйдет.
И больше всего я боялся, что — в свете уже возникшего напряжения вокруг Дары и Игоря — моему ребенку просто не дадут появиться на свет.
Но не мог же я об этом Гале сказать!
Я решил не обнародовать пока радостное известие — чем позже о нем кто бы то ни было узнает, тем позже информация к нашим просочится. А значит, тем позже они начнут ее обдумывать, а потом обсуждать, а потом наблюдателям передавать — знаю я нашу бюрократию. А там мы уже родимся. А после этого уже будем разбираться, сколько у нас наблюдателей, что они из себя представляют и что с ними делать. И мне время не помешает, чтобы утвердиться в мысли, что в моих отношениях с Галей нет и намека на низкий и сознательный обман людей темными. Перед неминуемым объяснением с сочувствующими Татьяной и Анатолием.
Убедить Галю помолчать пока о предстоящем пополнении в нашей семье мне удалось довольно легко — к соображениям суеверия в отношении столь важного события она отнеслась с полным понимаем и даже одобрением. Даже у ее матери мои ставки повысились — губы она по привычке, конечно, поджала, но проворчала, что вот хоть со своим, мол, ребенком взялся наконец-то за ум и вспомнил о вековой народной мудрости.
Даре мы тоже не стали пока ничего рассказывать — очень вовремя я вспомнил слова Анатолия о том, что от Игоря она вряд ли что-либо в секрете удержит. А там и лето подошло, и мы все снова по отпускам расползлись. В тот год первой моя очередь была, и в июле я начал потихоньку готовить Дару к тому, что скоро у нее брат или сестра появится. Она приняла эту новость с восторгом и начала все время крутиться возле Гали, то и дело прикладывая ухо к ее животу — и я хоть в отношении первой части своих страхов успокоился.
Летом меня не раз подмывало порасспрашивать Анатолия о том, как он с Игорем еще до рождения контакт установил — но, несмотря на то, что он столько раз верещал, что его святая обязанность лежит в передаче мне его обширного опыта, меня мучили тяжкие подозрения, что в данном конкретном случае он только этим не ограничится. Нет уж, беседу с наставником лучше отложить на как можно более поздний срок — на его крик все небесное сообщество, небось, сбежится — разбираться, что могло довести ангела до такого крайнего исступления. И Макса по тем же соображениям нужно как можно дольше к Даре не подпускать.
Но недаром все же я терпеливо выслушивал его хвастливые россказни в то время, когда они с Татьяной Игоря ждали — многое в памяти всплыло, когда нужда пришла. Черт его знает, может, и вправду этот его закон надобности работает. В первую очередь я вспомнил, конечно, что он как будто через наших к Игорю подключился — о чем в моем случае даже речи быть не могло, чтобы не привлекать заранее никому не нужное внимание. С другой стороны, его, вроде, к Татьяне подключили, а он уж сам потом Игоря в ней нащупал. Значит, и я смогу — у меня, похоже, этот радар почувствительнее будет, если я даже Дару с первых дней с ползвука понимал.
Не вышло. Настроившись однажды вечером, как следует, на Галю, я уловил в ней некое присутствие постороннего сознания, но очень смутно, как будто в густом лесу в сумерках — именно уловил и тут же потерял. Представив себе конкретно эту часть своего отчета уже и так пыхтящему от возмущения старшему наставнику и его разочарованно-презрительный взгляд, я сцепил зубы и продолжил ежевечернюю охоту на неуловимую тень — с неизменно переменным успехом.
Скоро ко мне присоединилась и Дара, и, судя по ее недоуменному лицу, она тоже ощущала нечто, что ускользало от нее с не меньшим упорством, чем от меня. А мириться с неудачей она и вовсе не привыкла, и наши совместные попытки познакомиться с будущим родственником не оттолкнули нас друг от друга, как я боялся, а только еще больше сблизили. По вечерам мы часами просиживали возле Гали, у которой слезы на глаза наворачивались. От счастья, как она говорила, а мне казалось, что она — вольно или невольно — сравнивает свою первую беременность со второй.
