— Что? — Я резко выпрямился, с трудом веря своим ушам.
— А то! — Ее как будто прорвало. — С ней всем не о чем разговаривать! Ее ничего в жизни не интересует: на работу ходит, потому что так надо, а после нее высшее удовольствие — дурацкую мелодраму по телевизору посмотреть. Что она кому-то рассказать может? Как котлеты в тысячный раз пожарила? Или как еще одна, сотая, парочка влюбленных в мыльной опере друг друга нашла вопреки всем и вся? Жалкая она какая-то! Лишь бы слезы лить — неважно, по какому поводу. Вот от нее и стараются все избавиться.
— Все? — коротко поинтересовался я, чтобы прервать эту тираду. Глубоко внедряются нам в сознание профессиональные обязанности — даже моя привязанность к Даре, как выяснилось, не смогла их пересилить. Я почувствовал, что еще пару таких фраз — и я перейду к защите хранимого объекта. Активному и решительному. На что я не имею никакого права. И о чем Дара уже прекрасно знает.
— Ну, допустим не все, — небрежно отмахнулась от моего вопроса она. — Но ты — просто такой человек… привязчивый. То, что вы с ней как-то ужились, скорее о тебе хорошо говорит, чем о ней. А Аленка, — быстро добавила она, как только я снова открыл рот, — просто маленькая еще. Вырастет — тоже увидит, что ей с ней скучно.
До меня вдруг дошло, что в Дариных словах задело меня больше всего — она повторяла, буквально слово в слово, все те мысли, которые крутились у меня в голове в то первое время, когда меня только-только к Гале направили. Мне тоже понадобилось время — и приличная встряска в лице тогдашней ипостаси Макса — чтобы разглядеть в ней того замечательного человека, который до сих пор, как видно, прятался под внешне неброским образом. Ладно, подумал я, сделаем скидку на то, что Дара еще моложе, чем я тогда был. А встряску я ей сейчас обеспечу.
— А как насчет наших друзей? — решил я дать ей высказаться до конца, чтобы уж одним разом весь этот бред скосить, спалить и пепел по ветру…
— Ну да! — презрительно фыркнула она. — Пару раз в год что угодно можно вытерпеть. Только и они-то всякий раз ее с рук на руки передают, когда она очередному уже до смерти надоела, а сами куда-нибудь в сторону бросаются, чтобы о чем-то более интересном поболтать. Ты тоже, со всем своим терпением, по вечерам почему-то возле компьютера сидеть предпочитаешь, — победоносно глянула она на меня. — А вот ее собственный отец и тот… не знаю, первый муж, что ли, вообще на край света от нее сбежали.
— И ты, значит, решила пополнить этот список? — подхватил я. — Собой и в будущем, желательно, Аленкой?
— Я… — К моему удовлетворению, она впервые как будто растерялась — Анатолий, по-моему, мог бы в тот момент мной гордиться. — Да нет. — Она неловко дернула плечом и нахмурилась. — Просто ей один мой вид неприятен — теперь я понимаю, почему! — и она совсем не против, чтобы я ей глаза не мозолила. А я не хочу, — снова упрямо вскинула она голову, — чтобы ко мне эта… приземленность пристала, которая ей от ее матери досталась и даже с ней не сроднила. И к Аленке тоже, — сверкнула она глазами, — она и так больше в нее пошла…
— А теперь послушай меня, — резко хлопнул я ладонью по столу при повторном упоминании Аленки. — Я очень надеюсь, что ты от Гали хоть немного ее доброты и терпимости взяла — если да, то не один раз в жизни об этом вспомнишь. С благодарностью. Ты у нас, конечно, девица умная и образованная получилась, но только у тебя есть время интересоваться многими вещами. Поскольку перед тобой всегда на столе горячая еда стоит, все твои вещи в чистоте содержатся и домашними делами тебе заниматься не нужно.
— Я ее ни о чем не прошу, — натянуто произнесла Дара. — Я уже два месяца сама себе все делаю.
— Да неужели? — хмыкнул я. — Вот видишь, какой ты молодец! А мы вот с нашими друзьями уже сколько лет никак не можем без твоей матери обойтись. Потому что мы при встрече не только новостями и увлекательными рассказами обмениваемся, но и радостями делимся и в неприятностях друг друга подбадриваем. И в этом равных твоей матери я лично не знаю. Да, ты правильно заметила — мы стараемся не посвящать ее в особо сложные перипетии, но только потому, что она наши огорчения намного ближе к сердцу принимает, чем мы сами. И опять-таки ты права — неприятен ей сейчас твой вид, но не потому, что он твой, а потому, что она не может понять, отчего ты вдруг ее врагом считать начала.
— Я этого не говорила! — попыталась возмутиться Дара.
— Вот и хорошо, что не говорила, — не дал я ей такой возможности. — Потому что иначе это бы уже настоящим свинством было. Ты уже давно не младенец и прекрасно понимаешь, что твоя мать могла… отказаться от тебя, — еле выговорил я, похолодев при одной только мысли о такой возможности. — А ей даже в голову такое не пришло, и взялась она и растить тебя, и воспитывать, хоть и осталась одна. Она тогда в мою сторону и не смотрела — никого, кроме тебя, видеть не видела — и даже простую помощь от меня приняла только после того, как убедилась, что к тебе я ничуть не хуже, чем к ней самой, отношусь.
