Как только дети вышли с веранды и направились — все вместе — к своему излюбленному месту возле гаража, у Анатолия лицо налилось кровью, и он резко кивнул Тоше в сторону выхода. Я выбрался вслед за ними и пошел в сад — в надежде, что Дара воспользуется возможностью сказать мне хоть что-то наедине. Но вместо нее меня догнал Тоша.
— Что происходит? — спросил он сквозь зубы, тяжело дыша.
— Понятия не имею, — неохотно признался я. — Я ее уже давно не видел.
Он как-то странно глянул на меня.
— Ей что, надоело в сыщиков-разбойников играть? — помолчав, произнес он.
— Не думаю, — без всякой радости развеял я его надежды. — Скорее, она решила стать единственным сыщиком. В погоне за единственным разбойником.
— Катастрофа! — выдохнул Тоша. — Макс, я не знаю, какой она тебе видится, но я тебе точно говорю, что до сих пор она еще никогда от своего не отступалась. Она и дома такая же — как стрела вытянутая и в одну точку нацеленная. Ее нужно как-то с цели сбить. — Он снова помолчал и добавил, явно подбирая слова: — Я тебя не прошу ей что-то… тебе неприятное внушать, но ты ее лучше всех знаешь — только подскажи, как мне к ней подступиться. Если она еще Игоря привлечет… — Покосившись через плечо, он мучительно поморщился.
— Я подумаю, — ответил я, чтобы выиграть время. У меня не было ни малейших сомнений в его реакции на мой рассказ о неудачных или, скорее, неожиданно удачных посевах сомнений в Дариной душе.
Но раздумывать ни над чем мне не пришлось. Ни над тем, как объяснить светлым, что я действительно ни на йоту не нарушил данное им обещание. Ни над тем, как все же убедить Дару в необходимости владения всей информацией, прежде чем делать какие-то выводы. Ни над тем, как вернуть ее отношение ко мне хотя бы как к доверенному другу семьи, которое уже отнюдь не казалось мне несправедливо недостаточным. В конце встречи, когда все стали собираться по домам и суетились, рассаживаясь по машинам, она сама подошла ко мне.
— У тебя завтра будет где-то час, чтобы поговорить со мной? — негромко спросила она, склонив голову к плечу и улыбаясь, как обычно при прощании.
Никакой стройности в мыслях у меня и до следующего дня не появилось. Нужно было согласиться с Дарой в ее жаркой ненависти к отцу — чтобы не потерять возможность общаться с ней. Нужно было молчать и слушать, ища в ее мыслях слабые звенья — чтобы отвлечь ее, совместно с Тошей, если придется, от навязчивой идеи. Нужно было упорно стоять на своей точке зрения — чтобы, убедив ее в преимуществах широты взглядов на все и вся, облегчить ей последующие, еще далекие, но неминуемые откровения.
В целом, я, так или иначе, подготовился ко всем сценариям — кроме того, который представила мне Дара.
— Скажи мне, пожалуйста, где находится мой отец, и с какой стати он отправил тебя следить за мной? — с места в карьер оглушила она меня, как только мы отъехали от школы.
Я не исключаю того, что она специально выбрала именно этот момент для начала разговора — когда мое внимание было сосредоточено на дороге, а не на поисках приемлемых ответов. Но вести машину я мог даже в бессознательном состоянии, и скорость набрать еще не успел из-за школьников, вечно норовящих перебежать дорогу у водителя под носом — руки мои сами собой чуть шевельнули руль в сторону тротуара, а нога вжала педаль тормоза. Машина замерла на месте вместе со мной.
— Что? — негромко спросил я, не поворачивая головы.
— Тебе нужно время, чтобы что-то придумать? — хмыкнула она. — Для меня или для Тоши? Или он тоже в курсе?
— Дара, ты соображаешь, что говоришь? — с трудом выдавил я из себя.
— Соображаю! — отрезала она. — Потому что мне все время приходится соображать. Потому что вы все время врете, вы все. Нам долдоните про справедливость и порядочность, друг другу улыбаетесь, чуть зубами не клацая — вы и перед зеркалом, наверно, всякий раз другое представление разыгрываете.
— И в чем же я тебе вру? — повернулся я к ней, наконец, закипая с такой скоростью, что ставшая уже моей второй натурой осторожность перестала вдруг справляться с перегревом.
— Нет-нет, я не спорю, — презрительно искривила губы Дара, — история у тебя получилась трогательная. Мой бедный брошенный папа, для которого душевное спокойствие мамы все еще стоит на первом месте, не решается выйти из тени, чтобы не расстроить ее, и терпеливо ждет, пока я вырасту и смогу оценить все величие его самопожертвования. Конечно, ему нужно знать, когда же наступит этот переломный момент — а значит, следить за мной. Но уж никак не лично, чтобы… как там было, не бередить старые раны?
— Что у тебя, насколько я понимаю, не вызывает ничего, кроме брезгливости, — озвучил я, тяжело дыша, очевидный факт.
— Естественно! — фыркнула она, сверкнув глазами. — Это проще простого — умыть руки и изображать из себя мученика! И свалиться мне на голову с распростертыми объятиями, когда я самостоятельной стану! Когда мне помощь уже не нужна будет. Сидит, небось, вычисляет, когда уже можно будет на мою рассчитывать!
— Дара, ты не имеешь права так говорить! — вырвалось у меня каким-то утробным рычанием.
