Потом появились люди – и это оскорбило его. Как мог творец по своему образу и подобию создать столь несовершенных существ? В смертную, тленную оболочку вложил он могучий ум, вложил волю и дух. Да, олигофренов и филистеров было больше, но не они определяли ход истории. Ну, или, скажем, не только они, не всегда. Зато всегда и неуклонно душили гениев, с которыми Лоцман чувствовал уважительную родственную связь, – ну, так ведь гении и не совсем люди.
В чем же гений не человек? В том, что разум его не имеет границ – сословных, родовых, государственных. Даже законы природы ему не указ, он парит над ними, одолевает. И потому-то Лоцман питал к гениям некоторый пиетет, хоть и бренны они, хоть и смертны.
О прочих же метко сказал его знакомый поэт: «Паситесь, мирные народы, вас должно резать или стричь». Точно ли должно? – спросите вы. Точно, Гениус знал. И потому давал земным владыкам право резать или стричь озверелые свои племена. Однако сам он, Гениус-Лоцман, был ведом лишь своей волей, мыслью и собой-законом.
Но тут пришел Дий, и у Земли появился еще один бог. Вернее, стал ее богом, отодвинув Лоцмана в сторону.
Конечно, без борьбы он место не оставил. Он дал бой Дию…
История мировых битв не знала сражений более страшных и позорных. Хуже был разве что бой черного Майка Тайсона с белокурым поляком Голотой.
Князь ждал от врага громов и молний небесных, на которые мог ответить ураганами и потопами, сотрясениями земной коры и цунами. Но все вышло проще и безнадежнее: Дий взял его, могущественного, гордого, не имеющего себе равных, и одним ударом расплющил о скалу, как котенка, – со всей его гордостью и могуществом…
На этом битва закончилась. Он, Гениус, навеки усвоил разницу между земным и небесным, пусть даже и трижды падшим. Оттуда, с той бесславной битвы осталась ему его неисцелимая хромота…
Раны он в тот раз зализывал долго. Но потом все же возник на поверхности: лучше быть вечно вторым, чем сгинуть в пустоте. К тому же Дию нужны были слуги – армия черных и желтоглазых князя пришлась тут очень ко времени. Никогда не знал он о намерениях Дия, о том, какие мысли лелеет он в чудовищных своих безднах. Не лез, да и не мог лезть в тонкости его договора со сферами. Однако видел, не мог не видеть, как Дий распространял на земле муки, ад и скрежет зубовный – и так гасил кипение оскорбленной своей гордости.
Гениус не был слишком уж самолюбив, он больше был привязан к земле, чем Дий. И ужасался, видя, во что превращается его царство. Нет, он не стоял в стороне: где мог, тормозил, саботировал, вставлял палки в колеса. Но Дий был упорен и несокрушим, катил вперед медленно, но неуклонно. И жизнь, некогда цветущая, играющая, истекала, как истекает кровь из жил под мертвенным взглядом созвездий… застывала, рушилась. Она возрождалась снова и снова, но не была уже той, что раньше – игривой, радостной, легкой. Жизнь была отравлена нарочитым ядом мучений, которые безостановочно измышлял проклятый повелитель земной тверди.
А Гениус… что же, он был всего только князем мира сего – копытным, рогатым, хвостатым, заурядная земная нечисть, приплясывающая на заросших пыльным волосом козлиных ногах, страхолюдный божок с окровавленным душным ртом, которому первобытные племена с наивной верой сооружали многочисленные капища и приносили жертвы. Славяне звали его Род, майя – Чак, египтяне – Акер, имен было много, и все были ложные. Неложными были только жертвы, которые ему приносились, они были самые настоящие – подлинные, кровавые. Но, в конце концов, что такое кровавые жертвы? Без них вполне можно было обойтись. Тем более что во время войн всякая жертва случалась во имя его, даже и бессознательная, а войн у человечества всегда хватало.
Итак, он был простым гением места, не был даже драконом, эта честь, как и многие другие, осталась Дию, но тот не торопился надеть на себя этот кровавый венец, ему довольно было прошлой славы. Не жалких земных почестей жаждал он, но окончательного торжества, посрамления сфер – для того и вел свою хитрую политику, для того и заманил архистратига на равнины, ибо здесь, отсеченный от небесных сил, он был ему не противник…
Дверь открылась сама собою, без стука, на пороге возник Леонард. Князь бросил на него недовольный взгляд: даже и при срочных делах иерархия должна соблюдаться, – да так и застыл с этим своим взглядом.
Перед ним стоял не Леонард… не тот Леонард, которого он знал. Со знакомого лица холодными звездами глядел дальний космос – чужой, враждебный, ангельский. Это был всего-то второй посланец сфер, которого живьем видел князь, второй после падшего Дия, но ошибиться было нельзя. То же ощущение грозы и смерти, исходящее от невидимых черных крыл, та же бездонная пустота, готовая смести теплую, уютную, живую Землю.
Князь поднялся во весь рост.
– Кто ты и что тебе надо?!
