– Ну так что, брат? – нетерпеливо спросил его Гавриил. – Ты решился? Времени много, но время не ждет. Призови Отца и, когда он не явится, суди людей, как Бог, размечи эту грязную планетку в пыль, в молекулы, и воздвигнем здание новой вселенной, сияющей, величественной, справедливой, не запачканной низостью и чернотой.
Михаил поднял голову, в глазах его стояла ночь. Он открыл рот и выговорил одно только слово:
– Уходи…
Андрей Сергеевич проснулся в пять утра, как просыпался все последние годы. Проснулся без будильника, привычно глядел в черное окно, где не зарождалась еще слепая зимняя заря, хотя президент – да славится он в веках, чего уж там – сдвинул природу на час вперед, принудил день начинаться раньше, чтобы трудящийся люд шел на заводы, фабрики и куда еще он там таскается – словом, на раннюю свою каторжную работу шел при полном дневном освещении, получал положенную ему долю витамина D, невозбранно радовался жизни. Сам же президент раньше двенадцати не поднимался никогда, бдил в ночи, храня спокойствие вверенной ему страны, приглядывал, присматривал, парил, орлил строго, не отпускал вниманием даже мельчайшего из избирателей: сытно ли живет, не притесняет ли пятая колонна и либералы, не жмут ли духовные скрепы?..
Андрей Сергеевич лежал, боясь пошевелиться, прислушивался мучительно. Из соседней спальни, в которую дверь всегда была раскрыта, доносилось мирное дыхание дочери, еще спокойное, еще легкое, словно у Бунина в его темных аллеях, или где там – он не очень-то хорошо помнил, хотя среди подчиненных имел репутацию человека культурного, книгочея и мало что не академика.
Впрочем, насчет академика – так это чистое недоразумение было, его собственный недогляд. Академиком он мог стать легко, и любых наук, стоило только пальцами щелкнуть, глазом повести – за честь бы почли, и не одна, а все, сколько их ни есть в стране, от РАН до академии хорового искусства имени В. С. Попова. Да что там Попов, можно было свою академию создать, имени самого себя, стать там не только действительным членом, но и президентом, и кем угодно. Стала же обезьяна академиком, и ничего, никто даже не отплюнулся, вот что борода животворящая делает…
Обезьяна, борода… Услышь его мысли сейчас простой россиянин, застыл бы в недоумении: о чем речь, какая макака? А вот если бы он назвал обезьяну по имени-отчеству… Так многие делали, даже издали умудрялись лизнуть волосатый зад, почтение изображали, страх собачий. Многие – но не он. Пушкина по имени-отчеству – и обезьяну тоже? Тьфу, не бывать! Он обезьяны не боялся, но и ссориться с ней не желал. Академик так академик, хоть лауреат Нобелевской премии – и черт с тобой, только под ногами не путайся. А он, он сам, никогда до такого не опустится, чтобы за него раболепные доктора да блудливые кандидаты калякали предательской рукой диссертации, крали чужие гниловатые идейки, замахиваясь этим самым на святое, на его собственную освобожденную мысль. Если уж так кому-то надо, ладно, пес с вами, зовите доктором хонорис кауза, а там видно будет. Там, глядишь, уйдет он рано или поздно от дел, тогда и за диссертацию можно будет взяться. Но самому, самому никаких добровольных помощников, есть еще порох в пороховницах. Нет, дутых почестей ему не нужно, пусть в академики идут дураки, он же знает, в чем истинное величие, а бумажку купить никогда не поздно…
Тихое дыхание за дверью прервалось, он замер, навострил уши – не приступ ли? Больше всего на свете он боялся ее приступов… Дочка начинала хрипеть, биться, глаза закатывались вверх, делались белыми, тело выгибалось дугой, лицо синело… И хотя рядом всегда дежурил врач со всем оборудованием, не меньше кандидата наук, он все равно не мог вынести этого, сердце замирало. Казалось, дочка его, кровиночка, единственный близкий человечек сейчас исчезнет, рухнет в черную пустоту, откуда не дозовешься. В такие мгновения он сам готов был умереть, леденел, как кусок железа, сердце останавливалось, руки покрывались холодным липким потом, кровь остывала, переставала течь по жилам.
Осторожно, боясь скрипнуть половицей, вдохнуть лишний раз, поднялся он с постели, одними голыми ногами неслышно прошелестел по полу, встал на пороге, впился глазами в обожаемое личико. Анечка спала, лежала тихая, просветленная, как ангел, никто не догадался бы, что пожирает ее изнутри тяжелая, неизлечимая хворь – болезнь Нимана-Пика, тип С. Его самого медицина с детства пугала, казалась грязной игрой, которая вечно кончается смертью. Но как наступила беда, изучил все симптомы. Подними с кровати среди ночи, да что с кровати – оторви с горелыми клочьями кожи с раскаленной сковороды, отбарабанил бы, не задумываясь, губы сами шевелились жарко, хотя смысл почти уже был утерян: «Тип С – такой вариант нарушения обмена липида сфингомиелина, при котором поражаются и внутренние органы, и нервная система…»
