Ангел приходит в Вавилон полностью

Парадный. Милости просим!

 Акки становится на царский трон посреди сцены.

Есть у тебя какое-нибудь желание? (Тщательно намыливает петлю и набрасывает ее Акки на шею.)

Акки. Все мое имущество я завещаю поэтам. Не знаю только, что будет с моим букинистическим магазином, который находится на улице Всемирного потопа...

Парадный. У тебя есть букинистический магазин?

 Поэты снова появляются.

Поэты. Магазин?

Акки. Выклянчил на прошлой неделе. В тот день я был озарен особым вдохновением и работал на высшем уровне.

Парадный. Книжный магазин – это предел моих мечтаний.

Акки. Понятия не имел, что ты интересуешься такими вещами.

Парадный. Сидеть в книжной лавке среди скульптур и читать классиков – высшее наслаждение!

Акки (качая головой). Подумать только. И палачи из Ламаша, Аккада и Киша тоже стремились к просвещению.

Парадный. От горькой, безрадостной жизни. С болью приходится признать. Вешаешь, вешаешь, а какая тебе от этого корысть? Разве что министр подкинет какую-нибудь мелочь. То ли дело твоя профессия, твое постоянное общение с поэтами... а праздничное великолепие этого супа с мясом!

Акки. Великих палачей кормят на убой, а рядовых морят голодом. Я хочу тебе помочь. Обменяй со мной твою должность на мой магазин.

Парадный (заколебавшись). Ты хочешь стать палачом?

Акки. Единственная профессия, которую я ни разу еще не выпрашивал.

Парадный (падая на царский трон, на котором стоит Акки с петлей на шее). Боже!..

Акки (с беспокойством). Что с тобой, Сиди-неподкупный, тайная опора мирового порядка?

Парадный. Воды. Пожалуйста. А то начнется сердечный припадок.

Акки. Выпей водки. Лучше помогает. (Сходит с царского трона, все еще с петлей на шее и подает ему бутылку.)

Парадный. В голову ударило. В голову. Где же честь? Где вавилонская гордость?

Акки (удивленно). Что им делать тут под мостом?

Парадный. Я имею право обменяться профессиями с каждым, кого я вешаю. Так и значится в договоре, который я сгоряча подписал в юности, чтобы иметь возможность заниматься искусствоведением. Думал заработать деньги. Но никого из повешенных мной на протяжении тысячелетий – ни последнего чернорабочего, ни паршивого министра, ни вонючего бродягу – я не смог уговорить стать вместо меня палачом, хотя в награду им обещали жизнь. Прославленная вавилонская гордость у нас сильнее, чем чувство самосохранения.

Акки. Понимаешь, я всегда думал, что Вавилон погубит раздутое чувство собственного достоинства.

Парадный. Я просто потрясен твоим предложением избавить меня от этой мучительной жизни... И ты хочешь букинистический магазин обменять на мою подлую, презренную профессию?

Акки. Ты неправильно относишься к своей профессии, палач. Как раз подлые, презренные, постыдные профессии надо возвышать! Иначе они исчезнут. Я, например, даже миллиардером был.

Парадный (с удивлением). Миллиардером?

Поэты. Расскажи, нищий, расскажи!

Акки. Так послушайте же макаму о том, как я выпрашивал свои профессии. (Вытаскивает голову из петли и держится за веревку правой рукой.) В одну прекрасную ночь, в майскую ночь, обольстил я миллиардера дочь. И стали нашими миллиарды папашины. Был я горд и в своих решениях тверд. Решил во что бы то ни стало победить власть капитала. Послушай до конца о подвиге мудреца: я с утра до ночи, как бы между прочим, проигрывал в карты свои миллиарды, проигрывал в дамки леса и замки, дворцы и картины, одних свиней две тысячи с половиной, золотые зеркала, посуду из хрусталя, стада бараньи, драгоценные камни, в ночах бессонных пропил миллионы, прошел год, я стал банкрот, хожу грустный, в кармане пусто. Поставил ва-банк я все свои банки, стал гол как сокол, все спустил, аж страну разорил. Вот так, мой казнитель, поступает мыслитель.

Первый поэт. А дочь миллиардера?