– Он хочет объединить президентство с канцлерством, – сказал Вольфганг. – Тогда он получит абсолютную власть, никак не ограниченную конституцией. А для этого ему необходима поддержка армии.
– Это чепуха, и это предательство. Верность товарищам по партии для Гитлера важнее, чем желание заручиться поддержкой армии. Он никогда не пойдет на такое.
– Подумай над моими словами, – сказал Вольфганг.
– И что, по-твоему, произойдет? – спросила я.
– Он выступит против штурмовиков, старые они товарищи или нет Революционное краснобайство – сплошное вранье. Наш лидер – типичный буржуа.
– Ах ты ублюдок, – сказал Дитер.
Официант принес наш заказ, и потом весь вечер мы старательно говорили на другие темы, поскольку хотели остаться друзьями.
Я все еще находилась в Берлине, когда это произошло. В предшествующие дни слухи множились, и эсэсовцы в черных мундирах маршировали и проезжали в битком набитых грузовиках по улицам.
Однажды в пятницу днем я шла по Александер-плац, когда мимо меня пробежала группа штурмовиков с растрепанными волосами и дикими глазами. Через несколько минут я увидела толпу штурмовиков, медленно втекавшую в казармы. В тот день все они получили месячный отпуск.
Расстрелы начались той же ночью. В роли палачей выступали эсэсовцы и полиция. Армия оставалась в стороне.
Они взяли всех командиров штурмовых отрядов. На баварском курорте они взяли лидера движения, Рема (по слухам, находившегося в постели с мальчиком), и расстреляли его, когда он отказался застрелиться. Они расстреливали старых служак, полных энтузиазма мальчишек, заигравшихся политиков и людей, которые не представляли для них никакой опасности, но, вероятно, видевших что-то такое, чего видеть не следовало.
В понедельник расстрелы прекратились, и наступило душное, тягостное затишье.
В наступившем затишье я поехала поездом обратно в Дармштадт. По дороге к ангарам я увидела Дитера. Он стоял, опершись об изгородь, и смотрел в пустоту невидящим взглядом.
Он повернулся ко мне. У него было серое лицо.
Однажды вечером я поехала во Франкфурт и села в автобус, идущий к зоопарку.
Там собралась половина Франкфурта. Я протискивалась и проталкивалась через толпы детишек, глазевших на обезьян, к птичьему вольеру. В тот теплый осенний день запах зоопарка чувствовался особенно сильно: запах старой шкуры, блох и тоски.
В первой клетке сидели попугаи, яростно вцепившись когтями в прутья решетки и сверкая ониксовыми глазами. В следующей спали на насестах какие-то комочки перьев. Я не нашла Уби. Я не обнаружила никаких признаков его присутствия.
Пробравшись между мусорными баками и грудой табличек «По газонам не ходить», я прошла по дорожке и постучала в дверь с надписью «Администрация».
Мне открыла женщина в очках с толстыми стеклами и спросила, что мне угодно. Я сказала, что хочу видеть смотрителя или его помощника. Она ответила, что это невозможно. Я сказала, что не имею возможности приезжать во Франкфурт часто, что я недавно передала в дар зоопарку птицу и хочу справиться о ее самочувствии. Она сказала, что зоопарк получает много нежелательных даров. Я сказала, что вряд ли они часто получают в дар южноамериканских грифов.
Женщина смерила меня холодным взглядом и ушла, потом вернулась и позволила мне войти.
Мы прошли по коридору в комнату с зарешеченным окном, где стоял стол, заваленный гранками какой-то книги, а за столом сидел на табурете пожилой мужчина в мятом синем костюме и правил гранки. Он извинился, что меня заставили ждать.
– У нас очень маленький штат служащих, – сказал он. – Стоит только появиться хорошему практиканту, как его сразу же забирают на военный завод. К счастью, я скоро ухожу на пенсию. Не знаю, что тут будет после моего ухода. Надеюсь, кто-нибудь будет следить за тем, чтобы бедных зверушек кормили. Чем могу быть полезен?
– Я работаю в Исследовательском институте планеризма. Мы посылали вам южноамериканского грифа. Мне бы хотелось его увидеть.
– Ах, гриф, – сказал мужчина и немного помолчал. Он сидел на своем табурете, прислушиваясь. Снаружи доносились душераздирающие визги и вопли. – Очень сожалею, но ваш гриф умер.
Я сидела неподвижно. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь решетку окна, плясали золотые пылинки. Странно, что известие о смерти грифа так потрясло меня.
– А от чего он умер? – спросила я. – От старости?
– О нет. Это была молодая птица. Никаких явных признаков болезни не наблюдалось. Просто некоторые птицы не живут в неволе.
– Нам не следовало ловить его, – сказала я.
– Ну так поймали же. – Мужчина глубоко вздохнул, опечаленный скорее собственными мыслями, нежели разговором со мной. Потом сказал: – Но когда в клетки сажают людей, что значит какая-то птица?
Не вполне поверив своим ушам, я развернулась и уставилась на него.
Он улыбнулся:
– Ваш гриф, между прочим, был самкой. Хотя, конечно, это не имеет значения.
– Где мы находимся, черт побери? – раздается громкий раздраженный голос у меня над ухом.
– Около Карлштадта, – кричу я в ответ.
– Где?
– Карлштадт.
