Сквозь распахнутое окно-дверь балкона влезала-вползала жара. Не Париж, а Африка...Что это я худеть вздумал, не болею же, доктор не нашел... Майкл критически оглядел себя - худое длинное тело, под два метра, узкие плечи, впалую грудь, торчащие ребра, складка на том места, где у других социальные накопления, худущие руки и ноги...Блин, я таким худым даже в Москве не был, когда торчал... Он снова вспомнил доктора с замашками педика, как долго тот бумажки рассматривал да рентген снимок...
По полу пробежал большой жирный таракан, блестящий и противный, тело Майкла содрогнулось от омерзения, прямо к горлу подкатил ком...Сейчас блевану в жару, потом убирать, может рвануть в дабл или на балкон, ни хера картина - длинный голый волосатый тип с восьмого-последнего поливает пустынную Крымскую улицу...
Ком отошел, но не совсем, Майкл решил потихоньку пробираться к даблу, пока еще есть время. Ступни чувствовали липкость грязного линолеума и сор ковра, в боку начало покалывать сильней, под ложечкой неприятно засосало, ком то откатывался на заранее подготовленные позиции, то норовил перейти в атаку, откуда военная терминология, подумалось на подходе к вожделенному давно не чищенному да6лу... С грязно-засранным унитазом, нет-нет, бачок работал исправно, просто общий вид у старого унитаза был именно такой... В нос ударил еще более гнусный и сложный, чем в комнате, букет запахов, Майкл увидел какие-то блестящие пятна на полу и уже не смог удержатся...Да и ни к чему было.
Умывшись и прополоскав рот - облегчения не наступило, Майкл уставился в зеркало. Длинная худая лошадиная физиономия в обрамлении спутанных длинных жидких волос, волос непонятного цвета, грязный блондин что ли, белобрысый в общем, безвольный подбородок, маленький и обметанный щетиной все того же цвета, впавшие щеки, тонкие сжатые скорбно - в связи с чем? губы, и слезливо-тоскливые глаза, глаза редкого голубого цвета, про который в Москве, боже, как давно это было, говорили - блядский... Выцветшие глаза в паутинке морщин, вдоль или поперек, всегда путаюсь, две глубокие складки, полные скорби - тоже в связи с чем? на лбу поперечины извечного русского, идиотского - за что? или так - что делать?..
А вокруг всей этой пакости розовая пластмасса рамы туалетного зеркала. Портрет эмигранта..
. . .
В подъезде тоже было жарко и тоже воняло какой-то дрянью, шлепанцы липли к еще немытым ступеням бетонной лестницы со вчерашней грязью - не грязью и противно чавкали. За дверью Катрин монотонно скрипела кровать, кто-то скрипел зубами, явно сдерживая страсть...Араб какой-нибудь, в подтверждение мыслям раздался на незнакомом, явно восточном языке, какой-то отчаянный что ли визг...
На улице стояла жара. Стояла, лежала, висела, одним словом везде, хотя всего лишь восемь с лишним утра, жара. Чертов Париж, лениво ругнулся Майкл, на большее не было сил. Жара...
Вдоль Крымской улицы от далеко видневшегося купола с крестом - сербский православный собор, до маленькой площади, названной в честь какого-то малоизвестного Майклу, француза, Шиньяка что ли или подобное что-то, стояли пыльные и слегка подвядшие каштаны. Ночные орошения собаками и загулявшими прохожими явно не способствовали бодрому росту, хотя мочевина тоже удобрения. За стеклами домов было черно, красно и кое-где желто - наглухо задернутые шторы имитировали прохладу. На припаркованные автомобили было страшно взглянуть, уж не говоря об сумасшедшей мысли влезть в раскаленное до печечного состояния, нутро...
Сейчас бы маленькое наводнение, глядишь и легче б было, вздохнул Майкл и направился к киоску, сияющему неземным блеском протертых стекол на углу улицы. Газеты тревожно воняли типографской краской и новостями - бои в Шри-Ланке, захват террористов, грядущий голод в России...И не слова о том, когда окончится эта страшная жара. Глянцевые груди и жопы пускали солнечных зайчиков со страниц всего этого сексуального месива, невольно привлекая внимание, что и требовалось. Сейчас бы в Крым, в Крыму и то прохладней, у моря-то, чуть не пустил слезу Майкл, но сдержался. Все же не место сопли распускать, сам блин, выбрал свободу - сам и расхлебывай…
А над всем этим говном - Парижем, голубело небо такое голубое, что аж глаза режет...
Киоскер, толстый смуглый мосье, что-то жевал, воняло чесноком, Майкл вновь почувствовал было улегшуюся тошноту. Шлепнув банкнотой по новым и свежим новостям, Майкл сообщил:
-Сова. Пачку "Житанос", пожалуйста...
Киоскер не переставая жевать, кивнул головой - сова, конечно сова, а что же еще, левой рукой пошарил под прилавком и подал требуемое. Майкл сгреб в горсть сдачу и на ходу закурил. Первая затяжка самая сладкая - подумалось, и действительно...
