Он мог месяцами не замечать мое отсутствие, но когда я появлялся, часами не отходил от меня и помнил каждую деталь нашего последнего разговора, словно он произошел вчера.
Не знаю, каким чудом мир сохранил в нем наивность, но, когда ребенком мне казалось, что ад никогда не закончится, потому что Бог обошел стороной стены монаршего дома инока Сержио, именно в Тео я черпал веру, что есть сила, неподвластная беловолосому ублюдку.
Тьма вокруг нас множила ужас и ненависть, мы оба каждую ночь умирали, но наступал новый день, и Тео снова смотрел на меня наивными голубыми глазами.
«Ангел, смотри, какой красивый жук. У него зелёные блестящие крылья и мохнатые лапки. Сейчас я его посажу на ветку, и он улетит! — Тео улыбался, осторожно рассматривая в своей ладони жука. Затем посадил его на толстую ветку груши. — Когда-нибудь и мы с тобой улетим отсюда, как этот жук. Ты мне веришь?
— Нет.
— У отца Сержио нет власти над жуком.
— Он не отец, а гребаный мудак! И ему не нужна власть над жуком, чтобы просто его убить!
Я даже замахнулся, чтобы ударить кулаком по стволу, но Тео меня опередил. Взял и посадил жука мне на лоб.
— Не убьет. Тогда ему не останется чем любоваться! И монстр из зеркала убьет его самого.
— Я не понимаю твои дурацкие загадки, Тео! Здесь нет ни одного зеркала! — Я с раздражением снял со лба жука и бросил на землю. Но друг поднял его и запустил в небо. Тот тут же расправил блестящие крылья и полетел. — Скажи нормально!
— Я и говорю. В зеркалах живут монстры, поэтому отец Сержио не любит в них смотреть и прячет от нас. Ему нравится смотреть на Ангела.
— Перестань называть меня этим дурацким прозвищем! Меня зовут Адам!
У Тео испуганно расширяются глаза, он прыгает ко мне и закрывает рот ладонью.
— Нет, ты Ангел! Я точно знаю!»
Мы все брили головы общей машинкой для стрижки волос, с этого начинался каждый день четверга, а дальше следовало обязательное обливание холодной водой и молитва, после чего у половины детей инока Сержио от кашля рвало горло и выворачивало кишки.
Но иногда инок Сержио сам брил кого-нибудь из своих «сыновей». Выгнав других из каменной душевой, подолгу гладил шершавыми ладонями шею, затылок и плечи избранника, заставляя раздеться и стоять перед ним голым на каменном полу.
Эти ладони были большими и горячими, и находились среди нас такие, кто жаждал их прикосновения, как единственного источника тепла и надежды на сытый завтрак.
Но только не я.
Упрямый и самый сложный из его пленников, я стал огрызаться, как только у меня начали отрастать зубы. А то, что было «до», я заставил себя забыть.
— Тебе не нравится, когда я тебя трогаю? — голос инока звучал, как сладкая патока. — У тебя красивое тело, Рино. Почему ты такой худой? Мне известно, что это ты таскаешь яйца из курятника, но я ведь не наказал тебя за воровство. А всё потому, что ты мой любимый сын. Возьми хлеб, я принес его для тебя.
Я ёжился и сцеплял зубы, насколько хватало смелости отстраняясь от шершавых рук. Морщась от запаха смолы и ладана, которыми инок пропах насквозь, мотал бритой головой «нет», прижимая ладони, сжатые в кулаки, к посиневшим от холода бедрам.
— Ласка и забота, это проявление истиной любви отца к своим детям. Я люблю каждого из вас, Рино. А ты должен любить меня.
— Я знаю, как попасть на холм крестов. Я наемся камней в саду, как Бенито, и умру! Я это сделаю!
— Прочь! — пощечина откидывает меня от инока. — Ступай под холодную воду, дьявольское отродье! И пусть молитва очистит твою грешную душу! Вслух читай молитву, чтобы я слышал! Ты ещё попросишь моей милости!
В десять лет я впился зубами в его руку и потерял сознание от удара об стену. В двенадцать — полоснул Сержио по груди найденным на берегу куском стекла и не дал себя ударить, а после этого несколько ночей просидел в подвале с библией в обнимку, от голода отгрызая куски от кожаного переплета.
Я не просил и не каялся. Всё, что мог, брал сам, и уже тогда ненавидел инока всей душой. В то время как души других детей дома всецело принадлежали ему.
Тогда нас ещё было четверо, оставшихся из восьми.
А однажды в нашем монастыре появился новенький.
Мальчишке было лет десять, у него были голубые глаза и светлые кудри, как у девчонки. Он был страшно напуган, закрывал лицо руками, но успел сказать мне, что его зовут Теодоро, прежде чем забыл свое имя и стал для отца Сержио малахольным сыном Флавио. Ребенком грешной шлюхи, у которого демоны отобрали ум.
Тео. Единственная душа, к которой я смог привязаться в том аду.
Прошло десять лет, как мы вырвали себе свободу, но я никогда не спрашивал его, помнит ли он наше прошлое.
— Привет, Тео.
Я произнес негромко, но он услышал меня, сдернул наушники на шею и тут же вскочил на ноги.
— Ангел? Привет! Ты проснулся!
— Да. Что ты делал на полу?
— Я ждал тебя, не хотел будить. Я принес тебе одежду, мама просила.
— Спасибо.
Он редко бывал внимательным, обычно его мысли перескакивали с одной темы на другую, но сейчас, заметив мой внешний вид, Тео изумленно спросил:
— Ты ранен? — как будто это не я минуту назад лежал перед ним в одних трусах и в бинтовых повязках.