Ангел тьмы полностью

— Ладно, — притопнул ногой мистер Мур, отчего коляска содрогнулась. — Только где тут, к бесам, должна вылезти вся эта муть со «злой богиней»?

— Позвольте мне привести вам еще один пример, Джон, — сказал доктор. — Представьте, что вы сами — такая женщина. Возможно, у вас были собственные дети, однако их не стало — болезнь ли унесла их, несчастный случай, или же виной тому стала череда несчастий по вашей вине или же нет, — но в результате вас охватывает уверенность, что у вас отобрали самое важное в этой жизни, в этом обществе. Вам осталось лишь ощущение собственной абсолютной никчемности. Так что вы ищете другие способы заботиться о малышах. И становитесь сестрой милосердия при родильном доме. Но что-то происходит — такое, что начинает угрожать вашей вновь обретенной первобытной функции. То, что приводит вас в такое бешенство, что вы начинаете ощущать себя, выражаясь словами Маркуса, вправевоплотиться в гневную первобытную богиню, равно дарующуюжизнь и так же оную отнимающую.

— И что это за «что-то»? — нервно поинтересовался мистер Мур, почувствовав, что теперь уж ответ должен быть близок.

Мы добрались до 23-й улицы и миновали старое обветшалое здание «Гранд-Опера» на северо-западном углу. Со стороны Восьмой авеню к стене была присобачена гигантская уродливая вывеска из электрических ламп, коими значился нынешний гвоздь сезона: ВОДЕВИЛЬ.

До меня донесся голос доктора:

— Ах, старая «Гранд»… — Интонация у него вышла такая, что я не разобрал, помянул ли он с любовью лучшие годы ее или просто подтрунивает над мистером Муром. — Какие изумительные представления здесь раньше давали…

— Крайцлер! — не выдержав, вскипел мистер Мур. — Чтоэто за «что-то»?

Голос доктора оставался тих:

— Сара?

— Здесь может быть только одна причина, — отозвалась она. — Дети сопротивляются. Во всяком случае, с ее точки зрения. Она пытается окружить их заботой, а они ее не принимают. Плачут. Заболевают. Отвергают ее внимание вне зависимости от усилий, которые она в них вкладывает. И она считает, что это вина детей. Никак не иначе. Потому что в противном случае…

— Потому что в противном случае, — наконец подхватил мистер Мур, — ей придется признать, что она лишенадара материнства. — И он тихо присвистнул. — Бог ты мой… вы имеете в виду, что эта женщина посвятила всю свою жизнь тому, на что не способна?

— Учитывая воспитание, ею со всей вероятностью полученное, — ответил доктор, — был ли у нее выбор? В случае неудачи она вынуждена пробовать снова, еще усерднее, с другими детьми.

— Интересно, Джон, — резко добавила мисс Говард, — в полной ли мере представляешь ты себе, как тяжко, как невыносимо быть женщиной и признавать, что у тебя нет таланта к материнству, в этом обществе? В любомобществе? Как большинство женщин способны признаться в этом даже себе? Разумеется, можно заявить, что ты не желаешьбыть матерью, — но публично признать, что ты не можешь?

Мистер Мур на минуту задумался; и когда заговорил вновь, изъяснялся он довольно неуклюже:

— Но… то есть, я хочу сказать… почему она не может?Что… что с нею не так?

Я был уверен, что расслышал в этот миг щелчок взводимого курка «дерринджера»; но мисс Говард всего лишь прищелкнула языком. Вынужденный обернуться, я увидел, как все пораженно взирают на мистера Мура.

— Порою ты действительно бываешь невыносим, Джон, — бросила мисс Говард. — Какая дивная осведомленность: «Что с нею не так?» Да я просто обязана… — Она сжала было кулак, но доктор удержал ее руку.

— Если,Мур, — сказал он, — спрашивая «что с нею не так?»,на самом деле вы хотели узнать, что за контекстмог породитьтакую женщину, то этои есть загадка, ожидающая нашего разрешения. И приписывание женщине вины или злонамеренности никак этому не поможет. Запомните — мы должны, как и в прошлом нашем следствии, пытаться взглянуть на происходящее ееглазами, понять и пережить то же, что и она.

— О, — вырвалось у мистера Мура несколько, что называется, покаянно. — Да. Конечно.

— Мы уже на 14-й улице, — возвестил Люциус, — всего в паре кварталов от Бетьюн.

Повернув на 14-й к западу и Гринвич-стрит, мы поехали мимо запертых складов района мясобоен, где кровавая вонь за много лет настолько впиталась в каждый булыжник мостовой, в каждое здание, что чувствовалась даже приятным и прохладным воскресным полуднем: не слишком добрый знак, учитывая что ожидало нас впереди. За перекрестком с Гринвич, в южной части Горацио-стрит строения, окружавшие нас, вновь сменились жилыми домами, некоторые — трех, а то и четырех этажей в высоту, другие, постарше, довольствовались двумя, но мансардные окна были чуть ли не с сами здания величиной. Кварталы тут были обсажены деревьями разных возрастов и размеров, и некоторые ветви нависали над проезжей частью, их концы обломаны проезжавшими экипажами и повозками.