Болезнь, конечно, давала о себе знать. Прежней веселости, казалось, неистребимой, уже не было. Но и обозлиться на весь свет из-за несправедливости, которая приключилась именно с ней, Женька не смогла.
Однажды позвонила на работу.
– Знаю, что ты не позволишь себе плакать на работе, потому и звоню…
– Плевать я ни на кого не хотела.
– Какая ты грубая бываешь, неженственная. Ася, я не хочу, чтобы ты приезжала, ну, потом, когда…
– Женя, разве это можно обсуждать вот так?!
– Я что, напоминаю тебе Берлиоза?
– Какого еще Берлиоза?!!
Она смеется. Смейся, Женька, посмейся еще…
– Да из «Мастера и Маргариты», ты что, не помнишь?… После того памятного разговора о «завещании» она больше ни разу не заговаривала о моей личной жизни, не давала советов, вообще ни о чем не спрашивала. Да и могло ли быть по-другому? Ведь все было и так ясно. Тогда, в феврале, я сама призналась ей во всем. Разве нужно было что-то объяснять своему… почти отражению? Ее «завещание», в общем-то, было написано прямо под мою диктовку…
Чувствовала ли она, что в моей любви к ее мужу не было ни тени предательства по отношению к ней? Наверное, да.
Иначе… Да все было бы иначе.
Сережа не позвонил мне, но прислал телеграмму. Я аккуратно свернула ее и спрятала далеко-далеко, в толстый том Паустовского.
Слез не было. Я еще ничего не осознала до конца, но знала, что буду делать дальше. Я сначала поеду к Ксении, потом поставлю свечку в Спасе на Крови, закажу сорокоуст. Вечером посмотрю наши фотографии. А потом крепко-крепко обниму свою Женьку и попробую заснуть.
Я больше никогда не приеду в Минск. Я буду врать себе, что она жива, мы просто не можем встретиться – другой город, двенадцать часов поездом…
Еще год прошел незаметно. Когда в доме не по дням, а по часам растет непоседливая, своенравная девчонка, время летит стрелой.
Вот и Новый год наступает… В комнате светло от солнца, от снега за окном. Елку мы с Женькой наряжаем уже два дня – не спешим, растягиваем удовольствие. Но сего дня – 31 декабря, а нам еще надо приготовить подарки деду с бабушкой, Женькиным детсадовским подружкам.
– Что это, мама?
– Это бабушке кофточка. Нравится?
– Не очень. Колючая.
– Неженка ты какая! Это верблюжья шерсть, между прочим.
– А это что?
– А это – деду комплект спортивный. Пусть на лыжах ходит.
Задумалось мое «солнце». Перебирает вещички – то шапочку, то варежки потрогает.
– Мама, дай мне шарфик!
– Зачем он тебе, он мужской.
– Подарок подарю.
– Кому, Женька? Неужели папе? Папа далеко, пусть ему Санта Клаус дарит.
– Я знаю. Не папе.
– Кому тогда?
Пауза. «О, этот чистый взгляд…»
– Сереже.
– С которым на утреннике танцуешь?
– Ты что, забыла: в Минске Сережа…
«Господи, только бы не зареветь!»
Когда в дверь позвонили, ничего во мне не дрогнуло: маме самое время придти.
– Бабушка, бабушка! – заскакала моя егоза.
– Деда Мороза вызывали? – на пороге стоял Сережа. В дубленке, но без шарфа!
Женька первая бросилась ему на шею, а я не могла пошевелиться.
– Женька, как я соскучился! – сказал мой любимый, глядя мне в глаза.
Девчонка прыгала, не унималась:
– Сережа, Сережа приехал!
– Осторожно, Женька, тут игрушки…
Первое, что я увидела, открыв коробку, – был сверкающий красный шарик. Очень красивый, очень хрупкий…
«У нее были очень красивые глаза и губы». В который раз он подумал так о женщине, сидевшей за крайним столиком у окна. Самое интересное, что эта фраза в его воображении возникала как… будущее воспоминание о незнакомке. «Вот, – думал он, – вернусь в Минск и буду вспоминать, что у нее были очень красивые глаза и губы. Не когда-то были, а именно сейчас, вот этой ранней зимой, в этом маленьком лесном санатории, собравшем под своей крышей всего на несколько дней всего несколько десятков отдыхающих…»
А у нее и в самом деле всегда были очень красивые карие глаза и полные, четкого рисунка, темно-розовые губы. И в юности, и в молодости, и потом, и теперь. Что-то, конечно, перестало быть красивым, что-то – просто не было очевидным, а вот эта красота – осталась.
Она нечасто задумывалась о своей красоте: всегда были мысли поважнее и заботы посерьезнее. Так, иногда… когда смотрела на взрослую дочь, так много и так мало унаследовавшую от нее. Когда смотрела в зеркало, думалось почему-то совсем о другом.
Она давно заметила, что человек, сидящий за столиком в компании немолодой супружеской пары и дамы (именно дамы…) неопределенного возраста украдкой наблюдает за ней. С привычной иронией отметила для себя его интерес и тут же, про себя, откомментировала: «Акела промахнулся», хотя мужчина шифровался, как боец невидимого фронта, и, кроме осторожных скользящих взглядов, ничем свое внимание к ней не выдавал.
Послеобеденные прогулки по лесу сразу стали для нее приятной привычкой. В отличие от большинства женщин, предпочитавших гулять парами и при этом болтать без умолку, она всегда гуляла одна. Думала обо всем и ни о чем, погружалась в воспоминания, копила впечатления, даже немножко заочно делилась мыслями с теми, кто ее ждал в Минске.