…А у меня был Саша. Он поступил по-мужски, и уже назавтра мы отправились в ЗАГС. Нас обещали расписать через два месяца. Мою маленькую девочку никто и не заметит. О ней будем знать только мы четверо: я, Женька, Саша и Сережа. В том, что она сразу рассказала обо всем Сереже, я не сомневалась.
…Единственный раз мы отмечали наш день рождения, а заодно и наше с Сашей новоселье вчетвером. Моя аристократичная свекровь сделала царский жест – разменяла свою шикарную квартиру в «старом фонде» на очень неравнозначные две. Худший вариант достался нам, но мы в обиде не были, напротив…
Я, уже основательно беременная, куксилась в своем широком платье, в своем широком кресле с бокалом красного виноградного сока в руках.
Сережа присел возле меня на ковер, погладил ласково по руке и сказал:
– На УЗИ разглядели что-нибудь?
– Девчонка, – ответил за меня мой муж, пытавшийся настроить свою гитару в другом углу комнаты.
– Странно. Говорят, девочки всю мамину красоту забирают, а я тебя, по-моему, никогда красивее не видел.
Я в тот вечер была на слезе, поэтому тут же разнюнилась:
– Да неужели? Я без этих пятен была бледновата? Широкий нос меня очень украшает? Ты вообще раньше-то меня видел, Сереж? Гоген, вот кто бы меня оценил…
Сережа улыбнулся, вернулся к Женьке, обнял ее за плечи.
– За вас, девочки, – сказала моя подруга.
До сих пор помню коктейль, который я выпила за Женькин тост: слезы с виноградным соком, один к ста…
Впрочем, идиллии не было – ни в моей семье, ни в Женькиной. С ее слов знаю, что в первые годы семейной жизни слово «развод» было очень часто употребляемым в их семейной лексике. Причин было множество: Сережу раздражали Женькины частые командировки, а особенно – поклонники, которые ее, замужнюю, одолевали пуще прежнего. «Ну придай своему чарующему голосу пару-тройку хриплых нот, – язвительно советовал он ей, – чтобы они не думали, что ты уж так неотразима». Женька смеялась, втайне радуясь, что ее по-настоящему красивый муж так ревнует ее. А ему чаще всего было не до смеха: на Женькиной визитке значился и их домашний телефон, мужские голоса частенько звонили домой… Не знаю, не хочу думать, что Женька всерьез могла изменить своему Сереже, но не нравиться она не могла. «Это непрофессионально!» – дерзко заявляла она иногда. И хорошо, что Сережа при этом не присутствовал.
Иногда разводом шантажировала Женька. Сережа много курил – «снимал стресс», как он выражался, а Женька видела в этой вредной привычке целую философию. «Ну, оставь меня вдовой, оставь. Ни ребенка, ни котенка, кому я нужна? Ты же эгоист, тебе все равно, что потом со мной будет…»
«Если я не буду курить, я буду пить. Выбирай», – в пылу полемики однажды заявил Сережа, чем поверг Женьку в еще больший шок. Позже она признавалась мне, что на его месте, наверное, пила бы не просыхая…
Я, в силу своего вялого темперамента, редко устраивала своему супругу сцены, хотя причин для этого тоже было немало. Эгоизм, который во время нашего долгого романа как-то не бросался в глаза, в совместной жизни стал очень заметен.
И неважно даже – мне, по крайней мере, – что Саша не проявлял особого трепета по отношению к моим «беременным» прихотям и капризам. Гораздо неприятнее для меня было то, что к не родившемуся еще (но так любимому мной) ребенку он ухитрялся проявлять столь же беззаботное равнодушие.
Мой уход в декрет, совпавший с ремонтом нашей новой, но очень старой квартирки, сильно подорвал благосостояние молодой семьи. Жить в долг я к своим почти тридцати не научилась, а накопления подходили к концу.
Мой кирасир в свободное от «потешных» боев время трудился в турагентстве средней руки. Его заработок напрямую зависел от сезона, политической обстановки в мире, курса доллара, стихийных бедствий… Уйдя в декрет, я стала зависеть от всего этого тоже – и это было невесело. Мое предложение поискать работу поинтереснее в финансовом отношении энтузиазма не вызвало. Но зато вызвало встречное предложение: «Давай продадим машину, будем ездить на метро». Я, с таким трудом получившая права и еще надеявшаяся сама возить свою маленькую на дачу, резко запротестовала. «Мама поможет», – добил меня супруг…
Вспомнив школьные уроки труда, я шила разные мелочи для детского приданого, когда однажды, в один не прекрасный вечер открылась дверь, и вошел Саша с объемным баулом в руках.
– Осенька, – как-то вкрадчиво сказал он, – у тебя золотые руки…
Уловив в его голосе смутно знакомые интонации, я почувствовала себя Золушкой, которая должна натянуть на ножищу сестрицы свой хрустальный башмачок.
Баул был доверху наполнен раскроенными… буденовками.
– Отличный заказ с «Ленфильма», – щебетал Саша. – Тут всего три шва… Неплохо заплатят. Нам же пригодится?
Вероятно, за мой монотонный титанический труд заплатили и в самом деле неплохо. Но деньги очень пригодились моему супругу, а вовсе не мне. Не нам…
Помню, как неделей позже он от входной двери метнулся прямиком на кухню, крикнув оттуда:
– Осенька, я сейчас!
