— Теперь, друг мой, вы, наверное, понимаете, почему я бросаюсь по любому следу, который обещает возвращение кинжала, или копья Хьюэлла Дата, как его именует легендарное сказание, сохраненное моими предками. Что может раздразнить, увлечь и удовлетворить страсть коллекционера больше, чем обладание некой вещью, которую он раз и навсегда посадил под замок в своем надежном хранилище, если кто-то другой разыскивает эту вещь по свету и все свое счастье, всю жизнь и вечное блаженство связывает с тем, что... приняла под свою опеку я, чем я... завладела!
Я был, можно сказать, не в состоянии скрыть от этой парочки яростное противоборство мыслей и чувств, переполнивших в эту минуту мою душу, а скрыть надо было любой ценой, это я понял мгновенно. Словно рассеялись последние клочья тумана, за которыми прежде пыталась скрыться от меня тайна судьбы моего предка Джона Ди, моего кузена Джона Роджера, да и моей собственной. Неукротимая радость и нетерпение, бескорыстное и потому опасное болтливое легкомыслие рвалось наружу, я чуть не выложил все свои соображения, догадки и намерения, однако удержался, что стоило немалого труда, и сохранил мину учтивой заинтересованности, точно гость, который лишь из вежливости снисходит до каких-то поблекших ныне сказок темной, суеверной эпохи.
В то же время меня испугала буквально сатанинская гримаса злорадства, появившаяся на лице княжны, когда она рассуждала о своих садистских наслаждениях, о том, что испытывает сладостные восторги, если удается обречь на бесплодное унылое затворничество вещь, которая где-то на воле могла бы, исполняя свое предназначение, вершить судьбы, спасать жизни, избавлять от гибели души. Нет, еще страшней: понимание того, что обрести подобную власть возможно, как раз и придает настоящую остроту азарту коллекционера, собиратель древних раритетов может испытать высшую радость и наслаждение, если удается оскопить, уничтожить созидательный принцип судьбы, вытравить плод, вынашиваемый жизнью во имя предреченного будущего, раз и навсегда истребить животворящую демоническую силу, последние остатки ее магической плодотворности, — это желание, по циничному признанию княжны, подхлестывало ее собственную страсть.
Асия Хотокалюнгина, по-видимому, почувствовала, что слишком разоткровенничалась. Нахмурившись, она молча заперла витрину и скучным, будничным тоном предложила закончить осмотр и покинуть галерею. И кажется, не пожелала услышать, во всяком случае не обернулась, полушутливую болтовню Липотина, когда тот вдруг всполошился:
