Воздух наполнился ароматом ее кожи, ничего подобного я не знаю, никогда за всю мою жизнь не дышал я такой томительной сладостью, таким жгучим зноем и хмельной весенней свежестью. Ароматы пьянят, навевают сладкие сны, кто же этого не знает...
А потом... потом княжна Асия — Исаида! — принялась окутывать меня своей аурой, своим астральным телом. Она не сводила с меня сверкающих и невинных глаз — то был взгляд холодной рептилии, которой природой назначено убивать... Аромат ее существа проникал в каждую пору моего тела, пронизывал, насыщал... Какое уж тут спасение, защита, отпор...
Снова я был заворожен колдовским напевом, звучавшим в моей душе и лившимся откуда-то извне:
С ущербной луны
Из серебряной мглы
Взгляни на меня...
Я почувствовал: это моя отходная... как вдруг внезапная мысль рванула меня прочь от края могилы, который посвященные называют порогом «Восьмого мира», от края, бездны, за которым начинается распад, — у меня же кинжал моих предков, копье Хьюэлла Дата!
Может ли от мысли вспыхнуть огонь? Он тлеет под спудом, поймав человека в свой магический круг, огненное кольцо может быть не видимым взору, скрытым, и все-таки огонь всюду. И он готов вспыхнуть... одно лишь тайное слово — он взметнется и поглотит весь мир!
И этим тайным словом стала моя мысль о кинжале — передо мной взвился огромный огненный столб, пламя с шипением и оглушительным треском охватило комнату... я бросился сквозь стену огня: прорваться туда, к столу, любой ценой, пусть даже я сгорю! Прорваться к кинжалу, мне нужен кинжал!
Как я преодолел сплошную стену огня, не знаю, но преодолел, вбежал в кабинет, выхватил кинжал из тульского ларца. Стиснул в кулаке рукоять, как когда-то Джон Ди, лежавший в гробу. Ударил, отбросил Бартлета Грина, вдруг выросшего из-под земли и пытавшегося вырвать кинжал... клинок поразил жуткое бельмо, Бартлет зашатался и отступил... Я кубарем скатился по лестнице, где уже бушевал огонь, взлетали снопы искр, клубился черный удушливый дым... С разгона всем телом ударил в запертую дверь, она с треском сорвалась с петель... Прохлада и свежесть ночи обнимают меня. Волосы, борода опалены, одежда обгорела и дымится.
Куда же? Куда теперь?
За моей спиной с грохотом рушатся балки, дом лижут языки магического огня, зажженного сверхъестественной силой... Прочь, скорей прочь, как можно дальше! Я крепко сжимаю кинжал. Он для меня важнее жизни — в земном мире или в потустороннем...
Что это? Передо мной фантом, он хочет преградить мне путь к спасению — царственно милостивая женщина, которую я видел в заброшенном парке, в Эльсбетштайне, и я уже готов возликовать: Елизавета, королева моего сердца, возлюбленная Елизавета Джона Ди, прекрасная, неустанно ожидающая, благословенная! Я падаю на колени, забыв об огне, разожженном тибетскими магами, не думая об осторожности...
Но тут кинжал в моих стиснутых пальцах словно посылает весть разуму: все озаряется светом мысли, и я вдруг понимаю ясно и трезво: передо мной личина, маска, обманчивый призрак! Образ, украденный у меня же лживыми порождениями тьмы, лишь представлен мне, отражен, он жаждет увлечь меня назад, в гибельное пламя...
Зажмурившись, я бросился навстречу фантому, я прошел сквозь него! И мчался, мчался, как будто за мной гнались все призраки Дикой Охоты, ничего не помня, не видя, кроме единственной путеводной звезды — Эльсбетштайна! Бежал, спотыкался, но ноги сами несли, нет, я летел как на крыльях, чьи-то незримые руки оберегали и прикрывали меня, но не сдерживали моей бешеной гонки, я мчался, не сознавая, что сердце может не выдержать и разорваться... И вот я стою на зубчатой крепостной стене...
Оглянулся назад — небо багрово, как кровь, весь город объят жарким огнем, дыханием ада...
Вот так Джон Ди, не ведавший покоя странник, бежал когда-то из Мортлейка, оставив позади пылающее прошлое со всем, что было в нем достойного и ценного, со всеми заблуждениями и триумфами, — теперь так бежал я.
Но я владею тем, чего он лишился, — кинжалом! Да здравствует Джон Ди, мой предок, воскресший во мне и ставший «мною»!
В Эльсбетштайне
— Кинжал у тебя?
— Да.
— Вот и хорошо.
Теодор Гэртнер протягивает мне руки, я хватаюсь за них, как утопающий, уже потерявший надежду на спасение. И тотчас тепло и доброта друга животворными токами устремляются в мое сердце, и понемногу ослабевает страх, сковавший меня, словно мертвеца, чье тело туго стянуто пеленами и свивальниками.
Легкий отсвет улыбки мелькнул в глазах моего друга.
— Ну что, победил ты Черную Исаиду? — Он обронил это вскользь, верно не желая меня взволновать, но для меня его вопрос грянул как трубный глас в день Страшного суда.
Я опустил голову:
— Нет.
— Значит, она явится и в наши пределы. Она никогда не упускает случая востребовать то, что считает своим.
Страх снова стягивает свои узы.
— Я пытался превзойти силы, данные человеку!
— О твоих попытках я знаю.
— Я исчерпал свои силы.
— Неужели ты и правда поверил, что духовного перерождения можно достичь средствами черной магии?
