Ко мне приближаются светозарные белые существа, окруженные лучистым сиянием. Гудение нарастает, все слышней напев, все яснее ритм, и вот голоса сливаются в стройный хор:
Тысячи лет,
Глаз не смыкая,
Множим мы свет,
Тьму сокрушая.
В свете — спасение!
Выкован братством
Светлый клинок.
Блеск его жаркий —
Мира залог.
Он охраняет златой
Розы цветение!
Тьмы победитель,
Славу тебе поем!
Света хранитель,
Дух твой навек спасен!
Смертию смерть поправ,
Цепи земные сняв,
В сердце мятеж смири,
Цельный, в наш круг войди!
Как же много у тебя друзей! Все они были рядом, а ты во тьме ночной терзался страхом, не зная, где искать спасения!
И впервые меня неудержимо тянет рассказать о себе, но это желание оплетено тонкой прозрачной сетью печали, которая отчего-то снова опутала меня, хотя я не нахожу ее истока.
Гарднер не дает мне погрузиться в поиски причин этой странной грусти, в неуверенные, блуждающие без пути размышления, он берет меня за руку и увлекает за собой. Неведомыми путями мы снова оказываемся в парке возле приземистых ворот, ведущих во двор крепости. «Лаборант» останавливается и простирает руку к пышным розовым кустам, источающим пряное благоухание:
— Я садовник. Да-да, напрасно ты думал, будто я ученый, алхимик. А это — лишь одна из многих и многих роз, которые я взрастил в глиняном горшке, а затем предоставил им цвести на вольном воздухе.
Мы входим в ворота, впереди — башня.
Мой друг продолжает:
— Тебя всегда отличали глубокие познания в искусстве превращения простых металлов в золото. — Улыбка скользнула по его лицу, добродушная, но отчасти и насмешливо-укоризненная, так что я смущенно опустил глаза. — Поэтому тебе предоставлена лаборатория, ты сможешь заняться трудами, которых твоя душа жаждала с того самого мгновения, когда родилось твое «я».
Мы поднимаемся в башню... Это башня Эльсбетштайна и в то же время не она, какая-то другая. Постепенно я начинаю понимать сложное взаимодействие символов и того высокого смысла, которым все исполнено здесь, на моей истинной сокровенной родине.
Широкая винтовая лестница со ступенями из темного поблескивающего порфира приводит в знакомое помещение алхимической лаборатории. Я удивляюсь про себя: как оказалась великолепная просторная лестница там, где раньше едва умещалась старая деревянная развалина с выбитыми ступеньками. А сама лаборатория! Колоссальные своды теряются в недоступной глазу вышине, в синем сумраке плывут мерцающие созвездия... Надо мной — ночное небо! А далеко внизу, на земле, жарко пылают горны, кипит работа...
Неукротимое пламя созидания бьется в очаге. В огненном зареве словно отражен весь земной мир. Что-то шипит и тает, тьма озаряется светом, пестрая смесь расплывается, мгла редеет, грозные силы истребления, гибели, уничтожения связаны, закованы в цепи и брошены в чугунные тигли, они кипят и бурлят с неистовой, демонической мощью, но мудрая воля реторт и горнил их усмиряет.
— Трудись, созидай, пусть твоя страстная жажда творит золото, но... золото солнца! Приумножающий свет особо почитаем в нашем братстве.
Я внимаю высоким наставлениям. Мудрость, витающая вокруг, все озаряет ярким солнечным светом. Его ослепительные лучи испепеляют в моей душе жалкие крохи прежнего скудоумия, которое я мнил знанием. И только один робкий вопрос еще мечется в мыслях, точно блуждающий огонек:
— Скажи мне, друг... Прежде чем я раз и навсегда перестану задавать вопросы, ответь, кем был... то есть кто такой... Ангел западного окна?
