Мучительны были дни ожидания незабвенной ночи. Снова и снова посылал я гонцов в Лондон, к ремесленникам, получившим от Келли заказ смастерить по его особым указаниям стол, чтобы в час заклинания Ангела за ним могли поместиться пятеро: Джейн, Толбот, Прайс, сам Келли и я. Стол из драгоценного сандала, лавра и палисандра изготовят в форме пентаграммы с большим пятиугольным отверстием в середине. На каждой стороне стола полагалось поместить прекрасные инкрустации из полированного малахита и коричневатого дымчатого топаза: знаки каббалистические и прочие, имена... Стыдно мне, ах как стыдно вспоминать, что я, жалкий скряга, мелкая душонка, хмурил брови, подсчитывая в уме, во сколько мне станет таковая дорогостоящая работа! Нынче-то собственные глаза вырвал бы без жалости, чтоб ими украсить, если уж на то пошло, сей стол вместо самоцветов!
Из Лондона слуги привозили один ответ: завтра, послезавтра! Стол не готов! Будто заколдовал кто — ни с места дело, подмастерья вдруг ни с того ни с сего валились без памяти, тяжко занедужив, с начала работы трое умерли от неизвестной скоротечной болезни, словно забрал их призрак чумы.
Не находя себе места от беспокойства, я бродил по замку и считал не то что часы — минуты, остававшиеся до назначенного дня. И вот он настал, хмурый ноябрьский день Введения Девы Марии во храм.
Прайс и Толбот спали как убитые, без сновидений, будто провалившись в странное тяжкое забытье, как сами они потом рассказывали. Джейн я тоже насилу разбудил, а проснувшись, она затряслась в ознобе, точно во сне на нее напала лихорадка. Только я не сомкнул глаз, жаром пылала моя кровь, невыносимым жаром.
Келли же еще задолго до назначенного дня одолело беспокойство, он, точно пугливый зверь, прятался ото всех и, как я заметил, в сумерках блуждал по нашему парку, а стоило кому-нибудь приблизиться, вздрагивал, испуганно втягивал голову в плечи, словно застигнутый за какими-то постыдными делами. Днем же, с утра и до вечера, сидел, глубоко задумавшись, где-нибудь в парке на каменной скамье, рассеянно бормотал себе под нос или громко, чуть не в крик, разговаривал на незнакомом языке, глядя в пустоту, словно там был кто. Изредка он приходил в себя, но всего на несколько минут, и тогда поспешно спрашивал, закончены ли наконец приготовления. Когда же я с сокрушенной душой отвечал, мол, нет, Келли изрыгал потоки брани, а потом снова впадал в прежнее странное состояние и вел разговоры с самим собой...
Но вот день настал. Вскоре после обеда, за которым я из-за столь долгих волнений и нетерпеливого ожидания куска проглотить не мог, на вьющейся средь холмов дороге показались повозки и телеги лондонских мастеровых. Еще немного, час или два — и в зале башни ремесленники собрали стол; из-за большой величины в двери он не прошел бы. Три окна башни, выходящие на восток, юг и север, по требованию Келли замуровали, оставив только высокое сводчатое западное окно, по наружной стене от земли до него никак не меньше шестидесяти футов. В зале башни по моему распоряжению развесили старинные, потемневшие портреты моих предков. Еще хотел я повесить там портрет Хьюэлла Дата, легендарного прародителя, не писанный с него, а сотворенный фантазией неизвестного, но искусного мастера. Однако Келли, узрев сию картину, отчего-то вдруг разъярился необычайно, пришлось ее убрать.
Высокие серебряные канделябры с толстыми восковыми свечами, воткнутыми в чашечки, наподобие тюльпанов, также ожидали начала торжественного действа... В тот день я, точно актер, заучивающий роль, долго бродил в парке, повторяя загадочные магические заклинания, которые надлежало произнести, перед тем как вызывать Ангела. Слова сии, смысл которых уразуметь я не мог, были написаны на кусочке пергамента, его дал Келли, сказав, что пергамент ему поднесла явившаяся из воздуха рука, лишенная большого пальца. Тут же я невольно вспомнил Бартлета Грина — как отгрыз он себе большой палец и плюнул в лицо епископу Боннеру. Ужасное подозрение объяло душу, однако я отмел его решительно: ведь я сжег уголь, подаренный Бартлетом, и тем оборвал все узы, связывавшие меня с проклятым разбойником.
Изрядно потрудившись, я наконец вызубрил заклинания, теперь они были у меня в крови и, дойди до дела, сами собой слетали бы с уст.
