На меня словно вылили ушат холодной воды, я был не в силах слова вымолвить. Щеки горели. Но привычка к учтивости по отношению к слабому полу повелевала объясниться, и я, запинаясь, пробормотал:
— Прошу вас, поймите меня...
— Невоспитанность простить трудно, сударь!
И тут мне явилась безумная мысль. Я метнулся к княжне и схватил ее ручку, тонкую, однако твердо упершуюся в край стола, мельком отметил про себя: сильные нервные пальцы, привычные к конским поводьям, крепкое запястье, и поднес к губам, как бы умоляя о прощении. Мягкая рука, теплая, а вовсе не закоченелая, от нее повеяло все теми же изысканными духами, этим странным, волнующим, чувственным ароматом, но, в общем-то, ничего демонического, призрачного в княжне не было. Она не сразу отняла руку — помедлила долю секунды и замахнулась, то ли всерьез, то ли шутливо.
— Моя рука умеет не только принимать пустые любезности легкомысленного поклонника! — Ее глаза горели; пощечину мне влепила очень даже живая ручка, мускулистая и крепкая, при всей своей аристократической тонкости.
Я был обескуражен: выходит, я, как с бесплотным призраком, бился с воображаемым врагом, наносил удары по воздуху, не встречая сопротивления, но почему-то страшно устал после этого поединка. Я растерялся и окончательно перестал что-либо понимать. В то же время в груди все еще отзывалось странное чувство, пробудившееся, когда мои губы коснулись руки княжны. Трепетное, загадочное притяжение... И вдруг я испугался: как? Я оскорбил это несравненно тонкое, благородное создание? Озноб пробежал по коже. Да я же нагородил тут бог знает чего, как мог я вообще питать какие-то подозрения, они просто смехотворны, уж не спятил ли в самом деле? Я не понимал, что со мной творится, словом, в тот момент я наверняка вид имел довольно унылый и вдобавок смешной — попал впросак, самым нелепым образом, — княжна, глядя на меня, засмеялась, ехидно, но все же сочувственно, да-да, сочувственно, потом снова окинула испытующим взглядом.
— Я поплатилась за свою назойливость, — сказала она наконец. — Вполне понятно. Что ж, не стоит препираться и в чем-то укорять друг друга. Мы в расчете, ну-с, пора и честь знать, делать мне здесь больше нечего.
Она решительно направилась к двери. Я опомнился, сбросив оцепенение:
— Княжна, умоляю! Только не это! Не уходите в гневе, с таким мнением обо мне... и моих манерах!
— Что, гордость светского кавалера взыграла, не так ли, бесценный друг? — Она засмеялась, но не остановилась. — Не беда, перемелется. Прощайте!
И тут я не выдержал:
— Секунду, только одну секунду, княжна, выслушайте! Я тупица, невменяемый... в общем, последний болван! Но... вы же видите — не правда ли? — я не пьянчужка и не шалопай... Вы же не знаете, что творилось со мной всего-то час назад, чем я занимался... вы не подозреваете, каким испытаниям подвергся мой рассудок...
— Так я и думала, — с искренним участием и совсем не насмешливо заговорила княжна, — правду люди говорят, ничуть не сгущая краски, — немецкие поэты, мол, забивают себе голову далекими от жизни идеями и, прямо скажем, туманными фантазиями. Вам, дорогой друг, надо на свежий воздух. Поезжайте путешествовать! Развейтесь!
— Как ни печально, вынужден согласиться, княжна, — вы совершенно правы, — сказал — и понесло, точно в водовороте: — Я был бы на верху блаженства, если бы наконец мог позволить себе отдохнуть, оторваться от письменного стола, бросить дело, которое, похоже, мне не по силам, о, если бы я мог направить стопы туда, где я смел бы надеяться на встречу с вами, — быть может, вновь благодаря любезному посредничеству Липотина, и тогда, загладив нынешний казус, я вымолил бы ваше прощение!
Княжна, уже взявшись за ручку двери, обернулась и послала мне долгий взгляд — казалось, она колеблется, — затем с шутливой, наигранной досадой протяжно вздохнула... Отчего-то мне почудилось: звучно зевнула львица.
— Ну хорошо... Будь по-вашему. Надеюсь, вы понимаете, что должны, просто обязаны искупить свою вину...
И, насмешливо кивнув, ускользнула, на сей раз не дав себя удержать. Дверь захлопнулась у меня перед носом, я опомнился... поздно! На улице прогудел клаксон.
Я бросился к окну, распахнул створки, проводил взглядом отъехавший автомобиль.
— Ну, знаешь ли, — иронически подытожил я, затворяя окно, — если шотландские оборотни во главе с жуткой кошачьей богиней, покровительницей Бартлета Грина, разъезжают с визитами в роскошных современных лимузинах, то, пожалуй, и впрямь непростая задача — защититься от дьявольских чар. Недавние опасения показались смехотворной чепухой.
А когда я, все еще в задумчивости, обернулся, передо мной была фрау Фромм — там, где только что стояла, опершись рукой о письменный стол, княжна. Я испугался: что случилось с моей экономкой? — будто подменили, и выражение, и взгляд, и осанка не ее. Она молчала, застыв на месте, но испытующе всматривалась в мое лицо и неотступно следила за мной, в глазах ее был безмерный страх.
