В мире свирепствует пандемия, гораздо более страшная и тотальная, чем СПИД. Андрея Хуторянцева, молодого человека, потерявшего всё, что имел, и доживающего последние минуты, подбирает разудалая компания. Она обладает вполне человеческим обликом, жёстким чувством юмора, близким к божественному (по определению Германа Гессе, которого все её члены разыгрывают в лицах) и, возможно, правом судить. Для своей потехи эти создания, Дети Сумерек или попросту сумры, почти насильно удерживают Андрея в этой жизни, а потом судят и подвергают каким-то непонятным издевательствам. Как сам он начинает догадываться немного погодя, все это имеет куда меньшее отношение к его земным грешкам, чем к инициации. Ибо Андрея делают равным самому себе идеальному, в каком-то смысле равным всей Земле. Ибо каждый истинный человек равновелик Вселенной. Его принимают в сообщество и посвящают в далеко идущие цели, главная из которых – возродить на новых основаниях сообщество Живущих, пересоздать планету, сделав её цельным и гармоничным организмом. Таким, каким его видели последователи древнейших религий. Впоследствии именно Андрею выпадает честь стать посредником между всеми земными силами.
– Знаешь ли ты, что мы оба дети дьявола?
– Да, мы его дети. Дьявол – это дух, и мы его несчастные дети.
Мы вышли из природы и висим в пустоте.
Я валялся в луже под сенью больничного навеса, из последних сил смолил шалфейно-чайный косячок, спасённый от лекарей и сэкономленный благодаря титаническим усилиям, – и загибался по полной программе. Оттого мне было хорошо как никогда ранее в жизни: полный кайф, ништяк, отпад и облом. Косяк и жизнь были мои собственные, лужа, как я понимаю, – тоже. Зато койка в госпитале, переоборудованном из городской поликлиники, была казённой, как тыльная часть ружья. Вот меня и выперли, как только стало ясно, что я конкретно нацелился подыхать. Несмотря на все жизнеутверждающие эксперименты обслуживающего персонала. У них там груднички с мамашами прямо в коридорах на полу лежат, им тоже надо. Хотя, если присмотреться, зачем?
Сверху, с пластикового козырька, петлями кишок свисали энергосберегалки – типа «вечные» лампы. Половина из них не светилась – то ли вечер как следует не наступил, то ли перебили в мелкую крошку. С некоторых наподобие брыжейки свисала какая-то непонятная дрянь, что наводило на мысли. По бокам меня шевелились такие же людские выбросы – или отбросы? – стремительно достигая полноты своего неживого состояния. Кое-кто лежал смирно: я так думаю, обезболивающее у них было покруче моего. Длиннейшая перспектива перед нами была просто чу́дная: вся площадь перед госпиталем была выстрижена от клёнов и тополей налысо, чтобы никто не мешал труповозкам подбирать народ. Что они делали с нами дальше – не знаю, но догадываюсь: почти с самого начала спидомора с топливом для тепловых электростанций и консервированной армейской тушенкой не было ровным счётом никаких проблем. Бесперебойное поступление.
Не то было года три назад, когда все на Земле думали, что мы вот-вот победим синдром тотального иммунодефицита, Эболу, злокачественную чахотку и скорострельный бытовой сифилис. Всё сразу в одной обойме. Рождаемость тогда радикально возросла, и средства́ существования мигом приобрели завлекательность.
Не время и не место обсасывать здесь наши исторические ошибки, однако почему мы все решили, что дело в вирусе? Отчего не опомнились даже тогда, когда весь мир ввергло в пучину и прихлопнуло сверху тугой крышкой?
Вирус медленного действия, иначе – новомодный прион был с нами всегда от начала всех начал. Теперь он сработал как спусковой крючок, и только, – а гончие псы именно того и ждали, чтобы сорваться с привязи, как они делали, когда человечество начинало слишком уж докучать окружающей среде. Черная Смерть в четырнадцатом веке, антонов огонь в пятнадцатом и пандемия холеры в восемнадцатом, испанка девятнадцатого века…
И вот теперь это. Наследственный СПИД, который передаётся не только через кровь, слюну и прочие физиологические жидкости, но гнездится в самом клеточном ядре. У вполне добродетельных, совершенно здоровых и проверенных родителей рождаются дети для стеклянного колпака и одновременно заносят заразу в самих предков. И чем меньше в жизни родителя было половых и прочих контактов, тем легче пусковому вирусу сломить барьер естественной сопротивляемости, а генетической порче – разлиться по организму. Вначале маскируясь обыкновенной желтухой новорожденных, агент противника доказывал потом, когда уже было поздно кричать «ура» или «караул», что он многолик и неуязвим, как древнегреческая гидра.
Вот, кстати, отчего на месте штатских медучреждений появились госпитали: врачи, сестры, братья и нянюшки были мобилизованы на тайный фронт, а лечебная обстановка – приближена к военно-полевой.
И всё равно: тут были места не лечения и тем более не излечения, а передержки перед моргом.
Нет, конкретно я обо всем этом не думал – так, сквозило нечто мимо черепа, будто ветерок, наполненный кислотными картинками. И о том, что человечество на удивление дружно и бесконфликтно сплачивается вокруг потребляемых ресурсов, не думал тоже. Просто медитировал помаленьку на всё это. Типа клал. Потому что перед лицом безличного и неумолимого врага все локальные войны заведомо теряют смысл, а благодарная природа бессмертно сияет на известного рода удобрении. Цветет, пахнет и разрастается…
Ну вот. Пока мои слезящиеся глазёнки пялились на роскошную сине-зеленую стену далеко вдали, я, наверное, пропустил что-то очень важное.
Потому что меня крепко поддели носком обуви под ребра, и приятное меццо-сопрано вопросило:
– Мэн, ты что в смерти ценишь больше всего – процесс или результат?
Я вздернул голову.
