Маша сначала растерялась, а потом очень обрадовалась. Конечно же, человек с экрана – это химик и поэт Петр Купцов, старый друг Романцева. Она не узнала его – в кадре он был без бороды и несколько моложе. Сюда приезжал зимой: с седой окладистой бородкой в льняном плетеном свитере и напоминал Маше средневекового рыцаря в кольчуге. А дочь его – Алла Купцова, жена герра Хофмана. Она в первое время помогала Маше адаптироваться к Германии, а потом закрутилась с детьми и уже редко приезжала в клинику. Как же Маша сразу не сложила эти кубики!
– Сейчас, сейчас сообщу герру Хофману. Не волнуйтесь.
Весь вечер Александр Павлович о чем-то сосредоточенно думал и перед сном выдал:
– Человек – тот же металл. Ему нужна транс…фор…мация…
Ничего длиннее этого слова она не слышала от него – «трансформация».
Следующий день прошел на удивление тихо. Хозяйничал за окном все тот же дождь, и они не выходили на улицу. Смотреть программу Романцев отказался. Просил почитать ему дневники Теслы. Маша удивилась и достала с полки книгу, что принесла Алла Борисовна вместе с его любимыми вещами и альбомами. Начала читать и сама увлеклась.
– Без смысла он жить не может… – вдруг проговорил Романцев. – Не может.
– Что?
– Спать! – сказал он четко.
И вот долгожданная ночь. Романцев мирно заснул. Мирно гудели чуткие приборы. Маша уже привыкла к ним и не замечала этого гудения. Оно бессознательно создавало ощущение покоя. Все как обычно. Единственное, что изменилось с последнего дежурства – поменяли цветы в вазе. Наверное, Алла Борисовна заходила, решила она.
В одиночной палате и тишина какая-то особая. Маша подошла к Александру Павловичу и поправила одеяло. Спит. Что-то он сегодня рано, и десяти нет… Ну и слава богу. И заснул спокойно, и вел себя тихо целый день. Днем к нему заходила дочь Купцова, они даже поговорили немного о даче. Значит, память возвращается и эксперимент с фильмами удался. Александр Павлович попросил на ночь какао и заснул. Счастье-то какое: не кричал, не скандалил. Девушка примостилась на стуле и стала вслушиваться в ночную жизнь больницы. Как же тихо… только пульс окрашен в тональный ритм прибора.
Резкий сигнал заставил ее вздрогнуть. Она решила – в соседней палате. Потом обожгло: Романцев! Это у него! Что? Она метнулась к приборам. Не может быть… Остановка сердца?! Монотонный сигнал рисовал прямую линию смерти. Маша бросилась к тревожной кнопке:
– Врача! Срочно! – закричала она по-русски.
Бригада реанимации попросила Машу выйти. На ватных ногах она зашла в «дежурку» и, рухнув на колени, начала истово молиться.
– Господи, не забери, как отца! Даруй ему жизнь, Господи! Молю тебя, не отыми! Клянусь тебе, Господи – я ни на что не претендую, не для себя прошу, спаси его! Ты все можешь! Пусть живет! Все в твоей власти, Господи! Клянусь, что… Пусть только живет! – Вдруг силы оставили ее, голова закружилась, и она упала, ударившись об угол медицинского шкафа. Кровь брызнула из рассеченной брови и окропила белый халат…
